Жан Мольер – Мизантроп. Скупой. Школа жен (страница 49)
Г а р п а г о н. Ты мне нужен, Валер. Поди-ка сюда, Жак, теперь и до тебя очередь дошла.
Ж а к. С кем вы желаете говорить, сударь: с кучером или с поваром? Я ведь у вас и то и другое.
Г а р п а г о н. И с тем и с другим.
Ж а к. А с кем сначала?
Г а р п а г о н. С поваром.
Ж а к. Сию минуту. (
Г а р п а г о н. На кой черт это переодевание?
Ж а к. Что прикажете?
Г а р п а г о н. Сегодня, Жак, у меня будет ужин.
Ж а к (
Г а р п а г о н. Можешь расстараться?
Ж а к. За хорошие деньги.
Г а р п а г о н. Провались ты! Опять деньги! Только и слышишь от них: «Деньги! Деньги! Деньги!» Привязались: давай им денег. Все о деньгах! Ни шагу без денег!
В а л е р. Глупее этого ответа я ничего не слыхал. Эко диво – приготовить хороший ужин за хорошие деньги! Это легче легкого, так-то всякий дурак справится. Нет, уж коли ты мастер своего дела, так давай говорить о хорошем ужине, но подешевле.
Ж а к. О хорошем ужине, но подешевле?
В а л е р. Да.
Ж а к. Сделайте милость, господин дворецкий, откройте нам секрет. Возьмите уж на себя и мои обязанности, благо вы здесь все в свои руки забрали.
Г а р п а г о н. Перестань! Так что же тебе требуется?
Ж а к. Да вот, дворецкий приготовит вам хороший ужин подешевле.
Г а р п а г о н. Я спрашиваю не его, а тебя.
Ж а к. На сколько персон?
Г а р п а г о н. Будет человек восемь – десять, но готовить надо не больше как на восемь. Где сыты восемь, там сыты и десять.
В а л е р. Понятно.
Ж а к. Ну, стало быть, четыре перемены. Пять сортов закусок, суп, заливное…
Г а р п а г о н. Да ты что, черт тебя побери, намерен целый город накормить?
Ж а к. Жаркое…
Г а р п а г о н (
Ж а к. Еще одно легкое блюдо…
Г а р п а г о н. Еще что?
В а л е р (
Г а р п а г о н. Так, так!
В а л е р. Заруби у себя на носу, любезный, и всей своей родне внуши, что кто подает у себя за столом много мяса, тот прямой душегуб; если хозяин любит своих гостей, он должен соблюдать умеренность. Есть даже такое древнее изречение: мы для того едим, чтобы жить, а не для того живем, чтобы есть.
Г а р п а г о н. Отлично сказано! Подойди, я тебя поцелую. Отроду ничего умнее не слыхал: мы для того живем, чтобы есть, а не для того едим… Нет, что-то не то. Как бишь ты сказал?
В а л е р. Мы для того едим, чтобы жить, а не для того живем, чтобы есть.
Г а р п а г о н (
В а л е р. Забыл.
Г а р п а г о н. Напомни мне записать эти слова. Я прикажу золотыми буквами вырезать их над камином в зале.
В а л е р. Непременно. А насчет ужина позвольте распорядиться мне – я все устрою в лучшем виде.
Г а р п а г о н. Устраивай.
Ж а к. Вот и прекрасно. Меньше забот.
Г а р п а г о н (
В а л е р. Положитесь на меня.
Г а р п а г о н. Затем, Жак, нужно почистить карету.
Ж а к. Простите. Это уже относится к кучеру. (
Г а р п а г о н. Нужно почистить карету и заложить лошадей – поедешь на ярмарку.
Ж а к. Лошадей, сударь? Да они с места не сдвинутся. Не стану лгать: они валяются не на подстилке – подстилки у бедных животных никакой нет. А постятся они у вас так, что и на лошадей не похожи – одна тень от них осталась.
Г а р п а г о н. Ах, бедненькие! Да им же ничего не приходится делать!
Ж а к. Можно и ничего не делать, сударь, а есть-то все-таки надо? Да они, бедняги, на какую угодно работу пойдут, лишь бы сытыми быть. Сердце надрывается глядеть, как они тощают. Я ведь люблю лошадок, мне за них больно. Каким жестоким человеком надо быть, сударь, чтобы не жалеть ближних!
Г а р п а г о н. Довезти до ярмарки – не бог весть какой труд.
Ж а к. Нет, сударь, у меня и духу на это не хватит. Понадобится стегнуть – рука не поднимется. Как вы хотите, чтобы они сволокли карету, когда они сами ног не волочат?
В а л е р. Я попрошу, сударь, соседа Пикара сесть за кучера, а Жак пусть остается и готовит ужин.
Ж а к. Ладно. Подохнут, так по крайней мере не из-за меня.
В а л е р. Уж больно ты умничаешь, Жак.
Ж а к. Уж очень ты подлизываешься, дворецкий!
Г а р п а г о н. Молчать!
Ж а к. Я не выношу льстецов, сударь. Я же его насквозь вижу: вечно усчитывает хлеб, вино, дрова, соль, свечи, и все это для того только, чтобы к вам подмазаться и подольститься. Меня это бесит. А послушать, что о вас говорят каждый день, – право, досада возьмет. Как-никак я же вас люблю после лошадей больше всех на свете.
Г а р п а г о н. А нельзя ли узнать, Жак, что обо мне говорят?
Ж а к. Можно, сударь, если б только я был уверен, что вы не рассердитесь.
Г а р п а г о н. Нисколько не рассержусь.
Ж а к. Ох, рассердитесь! Непременно рассердитесь!
Г а р п а г о н. Да нет же! Напротив, это доставит мне удовольствие, мне очень любопытно это знать.
Ж а к. Раз уж вы сами желаете, сударь, так я вам должен сказать по чистой совести, что над вами везде смеются, всячески на ваш счет прохаживаются, перемывают вам все косточки – рассказов про вашу скаредность не оберешься. Одни говорят, что вы заказали особые календари, где постных дней вдвое больше, чем надо, – это для того, чтобы ваша прислуга почаще постилась; другие – что у вас прислуга никогда не получает ни подарков к праздникам, ни жалованья при расчете, потому что вы всегда сыщете, к чему придраться. Один рассказывает, что как-то вы притянули к суду соседскую кошку за то, что она съела у вас остатки баранины; другой – что раз ночью вас накрыли, как вы у своих же лошадей овес воровали, и что кучер, который до меня был, отдул вас палкой в темноте, только вы промолчали об этом. Словом сказать, вас на все корки отделывают, куда ни сунься. Вы – посмешище всего города, на каждом перекрестке клянут вас, и нет вам иных имен, как скряга, скаред, сквалыга и скупердяй.
Г а р п а г о н (
Ж а к. Ну вот, разве я был не прав? А вы мне не верили. Я же вас предупреждал, что вы рассердитесь, если я вам правду скажу.
Г а р п а г о н. А ты сначала выучись разговаривать со мной! (