Жан-Клод Мурлева – Джефферсон не сдается (страница 4)
– Обыскать ее дом? Даже не заикайся! Она мне доверила свой дом, чтоб я о нем заботился, а не чтоб рылся в ее пожитках! Так я понимаю моральный кодекс теплотехника, и с этим, мой мальчик, шутить не собираюсь!
Сессия окончилась, и первые дни двухнедельных каникул Джефферсон посвятил отдыху: отсыпался, читал детективы, решал кроссворды, готовил что-нибудь вкусненькое. Побывал пару раз в боулинге с товарищами-студентами, сделал генеральную уборку; заходила его сестра Челси с коробкой печенья собственного приготовления, которое они и умяли вдвоем до последней крошки, как, бывало, в детстве.
Установилась ясная холодная погода, и Джефферсон, хорошенько утеплившись, разъезжал на велосипеде по живописным окрестностям, раз за разом уклоняясь в сторону пруда. И в пятницу вечером за тарелкой спагетти он наконец вынужден был признать, что все эти дни на уме у него лишь одно – и вслух сказал самому себе:
– Иду туда. Завтра.
Дом выглядел таким же, каким они его оставили. Никаких признаков того, что кто-нибудь побывал там за последнее время. Джефферсон спрятал велосипед на задах, чтобы не светиться.
Жильбер был прав: на земле еще можно было различить следы шин. Джефферсон пригляделся: следы вели к гаражу. Или от гаража. Он представил себе, как Симона складывается втрое, втискиваясь в свою маленькую машинку, и отъезжает, одна-одинешенька, неведомо куда. Щемило ли у нее сердце? Оглянулась ли она хотя бы на прощание? Или уже оторвалась, радостно устремляясь к более светлому будущему?
«Какое же это, помнится, захватывающее дело – вести расследование», – подумал Джефферсон, направляясь к пристройке с видом, как он полагал, заправского сыщика. Открыл дверь и окинул взглядом свалку, загромождавшую все небольшое помещение: велосипед, полуразвалившееся массажное кресло, садовый столик с четырьмя пластиковыми стульями… Он пошарил в башмаке, висящем на гвозде, и достал ключ.
Когда он вставлял этот ключ в замок, у него холодело под ложечкой. «Что ж ты, Джефферсон, творишь?» – вопрошал внутренний голос. Чтобы не отступиться, он повторил доводы, которые сформулировал накануне: ты делаешь это ради нее… она в опасности… Да, он решил помочь ей, даже вопреки ее воле. А Жильбер пускай что хочет, то и думает!
Полдень едва миновал, времени до вечера сколько угодно – если ему и правда угодно. «Ну, ежик, вперед!» – подбодрил он себя и принялся за дело.
Начал он с того, что тщательно изучил все фотографии, расставленные на книжных полках и развешанные по стенам. Вильбургские были ему уже знакомы. Остальные по большей части относились тоже к разным поездкам. Ох уж эта Симона, в каких только далеких краях не засветила она свои обвислые уши и пришибленное выражение – вплоть до Азии, судя по всему! Много было походных снимков – Симона в разных пеших туристических маршрутах, с рюкзаком за спиной и палкой в руке; некоторые из этих фотографий были групповые. Джефферсон заметил, что одно и то же лицо (человеческое) фигурировало на них трижды, и обладательница его была в достаточно близких отношениях с Симоной, чтобы обнимать ее за плечи. Женщина, коротко стриженная, очень худая. Улыбка ее показалась Джефферсону деланой, даже, откровенно говоря, фальшивой. Эта особа внушала ему инстинктивную неприязнь. Джефферсон сфотографировал ее на телефон.
В кухне был всего один стул. Это говорило о многом: у Джефферсона-то, хоть он и жил один, их всегда было два – вдруг кто зайдет. А Симона и надеяться на это перестала.
В холодильнике было чисто и пусто, не считая баночки горчицы и пучка душистых трав. На дверце красовался магнитик с видом Вильбурга.
Дальше Джефферсон направился в спальню, повернул ручку, но какая-то робость сковала его, не давая переступить порог. Кровать была застелена, комод закрыт, занавески задернуты. Все дышало кропотливо соблюдаемым порядком, аккуратностью – и одиночеством.
На ночном столике он увидел фотографию в рамке: маленькая Симона – точнее, не маленькая (уже тогда), но малолетняя – с родителями, которых можно было принять за ее дедушку и бабушку. Все трое стояли, без улыбки уставясь в объектив. Симона цеплялась одной рукой за юбку матери, другой за рукав отца. На взгляд Джефферсона, вид у них был несчастный, но возможно, ему это просто показалось.
И наконец, кабинет. Почти пустой.
На невысокой офисной стойке теснились корешок к корешку картонные папки, не меньше дюжины. Джефферсон вытащил ту, на которой было написано «Крольбанк». Именно этот банк обслуживал кроликов в стране животных.
– Ну-ка, посмотрим… – тоном знатока обронил Джефферсон, усаживаясь, и поймал себя на мысли, что, возможно, заходит слишком далеко.
Судя по выпискам, Симона не часто пользовалась услугами банка. Небольшие поступления, небольшие расходы: жила она скромно. Удивление же вызывал более чем солидный баланс. Родители оставили Симоне в наследство не только слабое здоровье. Они позаботились, чтобы их единственное дитя не ведало нужды долгие годы. Кое-что, однако, насторожило Джефферсона и пробудило в нем любопытство: последние полгода со счета ежемесячно переводилось четыре тысячи зоокрон по адресу «Рсч Сомена». Сумма, прямо сказать, изрядная, примерно вдвое больше Симониной зарплаты. Это не могли быть выплаты по ипотеке или арендная плата за дом, поскольку он был законной собственностью Симоны. Тогда что? «Рсч» означало, разумеется, «расчетный счет». А «Сомена»? Запись Джефферсон тоже сфотографировал на всякий случай.
Он запер дом, сам не зная, продвинулся в расследовании или нет. Положил ключ в башмак, сел на велосипед и укатил.
4
– Слушай, это бред какой-то! Я положил ключ в левый башмак, а теперь он в правом! У меня же нет провалов в памяти, а такие вещи мне накрепко вбиты в башку. Право и лево – в моей профессии это помнишь автоматически. Когда вентиль надо поворачивать влево, я не поворачиваю его вправо. Кто-то побывал у Симоны и брал этот ключ, точно тебе говорю! Другого объяснения быть не может!
Чем больше горячился Жильбер по поводу загадки ключа и башмака, тем неуютнее чувствовал себя Джефферсон, вжимаясь в диван. Врать он не умел, и, когда врал, это сразу было видно по лицу; если бы Жильбер говорил не по телефону, а сидел напротив него, он и пытаться бы не стал.
– Да, – промямлил он, – наверняка это был кто-то, кому известно, куда Симона прячет ключ, а таких наверняка не сотня…
– Джефф, это ты туда лазил?
– Да нет же! Что ты несешь!
– Ты хотел, не отрицай.
– Да, но одно дело хотеть, а другое – сделать. Две большие разницы. Моральный кодекс, как ты выражаешься, у меня тоже есть…
От стыда Джефферсон готов был забиться, если б только мог, в свою кружку с какао. Он положил трубку, обещая себе, что скажет Жильберу правду. Только позже.
– Итак, что мы имеем? – Джефферсон принялся рассуждать вслух: это помогало чувствовать себя не маленьким пристыженным ежиком, а компетентным следователем.
Итак, два следа, на которые он, кажется, напал, пока никуда не вели. Что касается первого – не было никакого способа установить личность женщины, которая ему так не понравилась; а что касается второго – поиски загадочной «Сомены» в Сети не дали никаких результатов. Оставался один и только один способ разузнать побольше о Симоне и о том, что произошло в ее жизни в последние недели перед отъездом.
Если поторопиться, можно было успеть на автобус в 15:40. Джефферсон молниеносно оделся, проглотил, не присаживаясь, остаток какао и побежал со всех ног к остановке на шоссе. Он подоспел туда одновременно с автобусом, еле переводя дух.
– Уф! – сказал он шоферу, хотя тот ни о чем не спрашивал. – Повезло, что я успел вовремя: у меня важная встреча, связанная с уголовным расследованием.
«С враньем, – отметил про себя Джефферсон, – получается, должно быть, как у Жильбера с блинчиками: стоит начать, и уже не остановишься».
В городе было три почтовых отделения. В первых двух Джефферсон вытянул пустышку: никто там слыхом не слыхал ни о какой Симоне. Третье и последнее, самое маленькое, ютилось между прачечной самообслуживания и кондитерской. Раньше Джефферсон никогда сюда не заходил. Может, здесь она и работала?
Миновав тесный тамбур, он оказался перед стойкой, за которой сидели три операторши, все крольчихи. Надо сказать, что в стране животных у каждого вида от природы своя профессиональная ориентация. Так, доги, как правило, полицейские, кони – журналисты, барсуки – парикмахеры или преподаватели; почти все фотографы – коты, а если вы обращаетесь к врачу, в девяти случаях из десяти это оказывается баран или овца.
– Что вам угодно? – окликнула его крайняя слева. – Отправить письмо?
Джефферсон подошел и встал на приступочку, предназначенную для малорослых животных.
– Нет, мадам, я хотел…
– Потому что мы как раз получили очень красивые марки. С изображением разных музыкальных инструментов, вот посмотрите. Цена та же, что у обычных.
– Да, очень красивые, но я хотел только…
– Вот, видите, фортепьяно, труба, электрогитара, ха-ха-ха! Мой сын на ней играет, на электрогитаре, то есть если это называется играть… но громко, это да, ха-ха-ха! Так вы говорите, вам посылку получить?
– Нет-нет, я хотел…
– Потому что я не могу выдать вам посылку, если у вас нет при себе извещения. Извините, не могу. Разве что вы назовете номер почтового отправления…