Жан-Клод Мурлева – Джефферсон не сдается (страница 3)

Первый горел на работе, едва урывая время на еду и сон. Он из кожи вон лез, чтобы двинуть свое дело, завоевывая клиентуру и репутацию. Тайной его мечтой было, чтобы о нем говорили: «Жильбер? Симпатяга, золотые руки, и ждать себя не заставляет!» Он не брезговал никакой работой. И на вызовы являлся действительно быстро. Не успевал клиент повесить трубку, как уже слышал «хонк-хонк» подъезжающей к дому Титины.

Джефферсон тоже света белого не видел со своими зачетами и экзаменами. Каждый день два будильника (один всегдашний, другой для подстраховки) поднимали его в шесть утра. В семь он садился в автобус, ехал в университет и весь день корпел в аудитории над очередным заданием вместе со своими однокурсниками. Под вечер возвращался домой с ощущением, что все написал не так и провалился. Немножко всплакнув, брал себя в руки и садился готовиться к следующему экзамену.

Но это не мешало как тому, так и другому что ни день возвращаться мыслями к Симоне, чаще всего вечером, отходя ко сну. Они не виделись с тех пор, как покинули ее дом, предварительно убрав лестницу, банку с краской и кисть, отключив отопление и электричество, заперев дверь и положив ключ в башмак, как она просила. Оба пытались не принимать случившееся близко к сердцу, но в исчезновении Симоны было что-то странное, настораживающее, и это не давало им покоя.

Только в субботу вечером им удалось встретиться в пиццерии «Везувио». Хозяином там был Марко, симпатичный жизнерадостный осел, всех без разбора называвший «шеф». Жильбер спросил его, найдется ли для них столик на двоих в тихом уголке, на что тот радостно заверил:

– Не вопрос, шеф! Как раз свободен столик для влюбленных!

Сперва говорили о своих делах: друзьям было чем поделиться. Жильбер уверял, что все у него замечательно, только он все время до смерти боится напортачить. Дошло до того, что ему приснилось, будто он устанавливает полы с подогревом у своего бывшего учителя (который вечно их наказывал), и вдруг по всему дому отовсюду принимается хлестать вода, даже из электрических розеток! Рассказывая, он так хохотал, что из-за всех столиков на них оборачивались.

Джефферсон – тот был настроен не так весело. Он не сомневался, что завалил сессию. В самой ответственной работе он спутал Словению со Словакией! Непростительный ляп. Результаты объявят через три недели, но он не тешит себя иллюзиями. Жильбер напомнил, что еще со школьных выпускных про каждый экзамен он думал, что завалил, а оказывалось, что отлично сдал. Все это так, признал Джефферсон, но на этот раз он точно погорел.

А дальше разговор неизбежно свернул на Симону. Жильбер снова во всех подробностях перебрал все с начала до конца: как он удивился, когда две недели назад от нее пришла эсэмэска – она-де увидела его фургончик, разъезжавший по округе (как видели его все, у кого есть глаза), и записала телефон. И спрашивала, не может ли он приехать, чтобы устранить небольшую поломку. И как он ответил, что может, а Симона оговорила, в какой день и час будет его ждать.

– И в тот день, когда ты должен был к ней приехать, она тебе написала в последний раз?

– Ну да. Я же тебе показывал сообщение. Вот, смотри:

«Дверь будет не заперта, просто входите».

Я еще подумал – странно как-то, ну да ладно. С тех пор ее телефон не отвечает. А в гостиной на журнальном столике лежала карточка со стрелкой – вот, я ее у себя нашел, смотри: «Пройдите в кабинет». Со стрелкой, как будто я сам бы не нашел дорогу! Тем более у Симоны всего три комнаты, не заблудишься. Не Версальский дворец.

– И ты туда пошел.

– Куда? В Версальский дворец?

– В кабинет.

– Пошел. По стрелке, как в игре «поиски клада». Игра, ха! У меня аж поджилки тряслись. Я потому-то на тебя и нагнал страху, когда ты приехал. Чтобы поровну.

– Спасибо.

– Не за что.

Марко сам принес им заказ: две пиццы с грибами, пиво для Жильбера и лимонад для Джефферсона. Откусили по куску, отхлебнули по глотку; молчание нарушил Джефферсон:

– Жильбер?

– Да, ежик, я тебя слушаю.

– Ты будешь присматривать за Симониным домом?

– Ясное дело, буду. Как же – она ведь мне доверилась, хотя почти меня не знает. И хотя ты ей больше нравишься, сама написала…

– Вот не надо! Ты представляешь – я и Симона? Я же ей по пояс!

Шутки шутками, а пора было вернуться к тому, что не давало им покоя, и начал на сей раз Жильбер:

– Вот скажи, Джефф, куда, по-твоему, Симона отправилась?

Джефферсон помотал головой:

– Ничего на ум не приходит. Родни у нее нет, друзей, к которым можно обратиться, нет, а она уезжает… А как она, кстати, уехала? Водительских прав у нее нет, помнишь, она говорила.

– Помню, говорила. Но перед домом я видел следы узких шин. Есть такие машинки, на которые не надо прав, – знаешь, маленькие такие букашки, которые едут не больше сорока километров в час[2].

– А, ну да, как твоя таратайка.

– Джефф, предупреждаю: говори что хочешь про мою сестру, про отца, про мать, но Титину не трожь! Между прочим, у нее крейсерская скорость – за шестьдесят, а можно и больше выжать!

Джефферсон из вежливости ограничился улыбкой и вернулся к главному вопросу:

– Больше всего меня смущает в этом письме вот что: «Я не уверена, что вы бы это одобрили». Там ведь так написано?

Жильбер вытащил сложенные листки из нагрудного кармана и проверил.

– Да, так: «Я не уверена, что вы бы это одобрили».

– Ну так вот, это литота.

– Ли – что – та?

– Литота. Такая риторическая фигура. Это если, например, про пятнадцатиградусный мороз сказать «не жарко». Преуменьшение, понимаешь? «Я не уверена, что вы бы это одобрили» на самом деле означает «я уверена, что вы бы это не одобрили». Короче, Симона сама знает, что решилась на что-то нехорошее. И мне это очень не нравится.

– Мне тоже не нравится, Джефф. И еще у меня совесть неспокойна – она на нас понадеялась тогда, четыре года назад, а мы надежд не оправдали. Кинули ее, что уж там… Так что мы можем для нее сделать, а?

Ответом было красноречивое молчание. У Джефферсона на этот счет не было никаких идей. Тут у него за спиной словно бы произошло перемещение воздушных масс, и чей-то мощный голос сотряс пиццерию:

– Это моя племянница! Вон та, слева, – она моя племянница!

– Вот тебе и на! – прошептал Жильбер. – Вальтер Шмитт с женой!

Джефферсон обернулся: так и есть. Пару, только что вошедшую в пиццерию, нельзя было не узнать. Эти корпулентные кабан и кабаниха тоже участвовали в незабываемом туре Баллардо – экскурсионной поездке, обернувшейся опасным приключением. Вальтер Шмитт, как все или почти все представители его породы, был этакий жизнерадостный здоровяк, мягко говоря, несколько бесцеремонный, с которым всякую минуту приходилось только гадать, что он еще выкинет. Нет, ну не до такой же степени! А вот и до такой! Его жена всегда первая же смеялась, хоть и пыталась одергивать его неубедительным «Дорогой, прекрати…».

Шмитт тыкал пальцем в афишу, наклеенную на витрину: «„Каба-рэп“ в концертном зале „Космос“». С припиской внизу: «Все билеты проданы».

– Еще бы не проданы! – торжествовал Вальтер Шмитт. – Они бы и три таких «Космоса» собрали! Да, вон та, что слева! В рваных джинсах! Она моя племянница!

Клиенты за столиками, которых он так громогласно призывал в свидетели, могли с чистой совестью засвидетельствовать, что кабан говорит правду. Юная рэп-звезда была до смешного похожа на своего дядю, это прямо-таки бросалось в глаза. То же таранное рыло, та же бьющая через край радость жизни и, можно не сомневаться, все задатки ходячего стихийного бедствия!

– Ее зовут Мари-Клод! Ей бы, правда, не понравилось, что я проговорился, выступает-то она под именем Язва. На афише вид у нее свирепый, но это у них фишка такая! А вообще она хорошая девочка, будьте уверены! А та, что справа, – Бумба! От слова «Бум» и слова «Бомба», вон оно как. Она сама мне растолковала. А которая в середине…

Речь оборвалась на полуслове: оратор узнал Жильбера и в буквальном смысле заткнулся. Впрочем, всего на минуту, а потом кинулся к нему с распростертыми объятиями:

– Кого я вижу! Жильбер, лопни мои глаза! Наш героический шофер! И миляга Вильямсон!

– Джефферсон, дорогой, – поправила его жена.

– А, ну конечно, Джефферсон! Что вы тут делаете?

– Да как бы вам сказать, – отвечал Жильбер, – вас это, возможно, удивит, но мы тут едим пиццу.

Удачно вышло, что столик был слишком мал, чтобы уместить еще два прибора, так что Шмиттам пришлось устроиться в другом конце зала. Вальтер, однако, успел прислонить к графину с водой свою визитную карточку и провозгласить:

– Надо будет нам как-нибудь собраться всей компанией! Да, надо, надо повидаться…

А Джефферсон, у которого был тонкий слух, расслышал, как он, отходя, говорил жене:

– Да, хорошо бы, только вот время где взять…

Джефферсон и Жильбер поостереглись упоминать о Симоне и ее исчезновении, но, едва избавившись от Шмиттов, вернулись к прерванному разговору.

– Скажи, Жильбер, тебе не кажется, что надо бы обратиться в полицию?

– В какую еще полицию? Тебя там на смех подымут. Симона совершеннолетняя, уехала добровольно. Десерт будешь?

– Э… да, пожалуй, возьму тирамису. А тебе? Может, дюжину блинчиков?

Жильбер расхохотался и изобразил, будто его тошнит.

– Нет уж, мне тоже тирамису.

– А если нам самим попробовать выяснить, куда она уехала, – продолжил Джефферсон. – Могли остаться какие-то зацепки, надо только…