Жан-Клод Мурлева – Джефферсон не сдается (страница 5)
– Нет, я не за посыл…
– А, вам нужно оформить смену адреса? Для этого, юноша, вы должны…
«Ладно, – сказал себе Джефферсон, – подожду, пока этот фонтан иссякнет сам собой. Должна же она когда-то остановиться». От нечего делать он поглядывал на двух ее соседок. Преимущественно на крайнюю справа. Это была молоденькая крольчиха с удивительно подвижной мордочкой, выражение которой менялось со сверхзвуковой скоростью: она смущенно улыбалась, недоуменно поднимала брови, недоверчиво морщила носик, заговорщицки подмигивала, то и дело сверкая острыми белыми резцами. Джефферсону она показалась столь же симпатичной, сколь забавной, и он пожалел, что обратился не к ней.
Когда он снова переключил внимание на несносную балаболку, та дошла до «как вам, несомненно, известно, пятнадцать плюс пятнадцать будет тридцать!» – а как дошла и о чем, собственно, речь, оставалось неизвестно. Джефферсон понял, что единственный выход – перебить ее, и плевать на вежливость: не торчать же ему тут весь вечер!
– Извините, мадам, но я хотел всего лишь узнать, работала ли здесь Симона.
Слова эти произвели эффект, какого он и вообразить не мог: разогнавшийся состав остановился на полном ходу. Крольчиха мгновенно окаменела. Стоп-кадр, немая сцена.
– Да.
– Вы хотите сказать – да, она здесь работала?
– Да.
Ладно, переходим от Ниагарского водопада к скупому «кап… кап…» подтекающего крана.
– А не знаете ли вы, где мне ее найти? Она моя хорошая знакомая, и…
– Нет.
– Ах, какая досада! Дело в том, что она уехала неожиданно, не сказав куда… понимаете… взяла и исчезла… может, вы знаете хотя бы…
– Не знаю.
– Но может быть, вы замечали какие-то перемены в ней за последнее время?
– Нет. Извините, за вами другие ждут своей очереди.
Джефферсон оглянулся. Упомянутые «другие», должно быть, приходились близкими родственниками Человеку-невидимке.
Выйдя на улицу, он, прежде чем отправиться восвояси, не устоял перед кондитерскими соблазнами соседней витрины – надо же было хоть как-то подсластить горечь разочарования. В лавке, поколебавшись между ромовой бабой и эклером, он остановил свой выбор на аппетитном слоеном пирожном.
– Вы бы взяли картонную тарелочку да поели тут, – посоветовала любезная курочка-продавщица, кивнув на маленький металлический столик. – А то у вас половина крема вытечет на тротуар.
Джефферсон охотно принял приглашение: курица, а знает толк в жизни. И вот он лакомился с удобством, растягивая удовольствие, и не подозревал, что в кои веки раз гурманство сослужит ему добрую службу. В самом деле, когда десять минут спустя он направлялся к автобусной остановке, утирая рот бумажной салфеткой, позади послышался топоток, и чей-то голос окликнул его:
– Сударь, а сударь, постойте…
И его догнала молоденькая крольчиха с почты.
– Извините, я как раз иду с работы, а тут вы, ну я и…
Ростом она была поменьше Симоны, но все равно на голову выше Джефферсона. Речь ее отличалась такой же нервной сумбурностью, как мимика.
– Мне надо вам кое-что сказать…
– Ну конечно! Насчет Симоны, да?
Она усердно закивала: да, да, да, вот именно.
– Может быть, удобнее будет поговорить в кафе? Разрешите вас пригласить?
Это предложение вызвало у собеседницы целую бурю эмоций, которые за считаные секунды попеременно отразились на ее подвижной мордочке: «ой, как здорово!», «ну что вы, как можно!», «ха-ха-ха, до чего прикольно!», «вот не ожидала!», «это самый прекрасный миг в моей жизни!», «нет-нет, не могу, мне так неловко!», «что вы сказали, я не расслышала?» и так далее. В конечном счете все это трепыхание разрешилось единственным «Ну хорошо».
В кафе было тихо, народу мало. Они заняли столик и заказали напитки, которые далеко не сразу принес пофигист-официант, утомленный жизнью осел.
– Так вот, понимаете, – начала почтмейстерша, – я слышала ваш разговор там, на почте.
– Разговор? Я-то не то чтобы разговаривал…
– Ха-ха-ха! У вас есть чувство юмора! Да уж, Эдит, она такая, слова не даст вставить.
– Да, я заметил. Так вы, значит, знаете Симону?
– Нет-нет, я ее и не видела никогда, я ведь пришла на ее место. Ее тогда уже не было.
Джефферсон не сумел скрыть своего разочарования, но юная крольчиха тут же вернула ему надежду:
– Я ее никогда не видела, зато уж и наслушалась же про нее! Ой, это было что-то! Эдит целую неделю только о ней и говорила, все уши прожужжала Франсуазе!
– Франсуазе?
– Ну да, это другая моя коллега, которая сидит между Эдит и мной.
– А, понятно; а вас, кстати, как зовут?
Вопрос этот снова привел в смятение впечатлительную почтмейстершу. Дыхание ее участилось, носик задергался – и всего-то чтобы вымолвить:
– Сюзетта. Меня зовут Сюзетта.
А потом, набравшись храбрости:
– А вас?
– Джефферсон, – ответил Джефферсон.
Поскольку волнению Сюзетты уже некуда было возрастать, она только рот разинула, да так, что Джефферсон мог бы причесываться, глядясь в ее резцы как в зеркало.
– Так вы, значит… так вы ТОТ САМЫЙ Джефферсон… дело парикмахерской «Чик-Чик»? Ой, я же вас обожаю! Как это я сразу вас не узнала по вашему хохолку!
Джефферсону пришлось подписать ей автограф, и еще один – для ее сестры. Восторгу не было предела.
– С вашего разрешения, – напомнил он наконец, – давайте вернемся к Симоне.
– Да-да, так вот, как я уже сказала, после ее исчезновения Эдит только о ней и говорила. С Франсуазой. Они шептались, но у меня, понимаете, очень хороший слух…
«Еще бы у тебя не было хорошего слуха!» – подумал Джефферсон, покосившись на ее длинные уши.
– Могу я предложить вам еще морковного сока?
То, что он узнал от Сюзетты в следующие несколько минут, повергло его в шок. Чего угодно мог бы он ожидать от Симоны – что она ушла в монастырь, что собралась принять участие в турнире по тяжелой атлетике, даже что она поступила в хеви-металлическую группу – чего угодно, но не такого!
В один прекрасный день Симона не вышла на работу, причем никого не предупредив. Это было в пятницу. В понедельник она не объявилась, равно как и во вторник и в последующие дни. Так что почтовое ведомство направило ей на замену Сюзетту, и та вступила в должность как раз тогда, когда Эдит изливала душу своей подруге Франсуазе. А Сюзетта, обладавшая тонким слухом, все слышала и все запомнила. И теперь разыгрывала этот диалог в лицах.
– Франсуаза, как ты есть моя подруга, я тебе скажу одну вещь, а то у меня так накипело, что того гляди разорвет: я знаю, куда умотала Симона, вернее, знаю с кем!
– Не может быть!
– Может! Кому и знать, как не мне, ведь эта дрянь сбежала с моим мужем!
– Не может быть!
– Может!
– С Родриго?
– С Родриго!
– Да откуда же ты знаешь?
– Я читала их любовную переписку: электронную почту, эсэмэски, письма! Он ей такое писал, чего я от него сроду не слыхала: твои милые ушки то, твоя нежная шерстка сё…
– Не может быть!
– Может! И она в долгу не оставалась: «О мой Родриго, позволь мне быть твоей Хименой, о мой Родриго, меня сводит с ума твоя мужественная фигура, твоя гордая осанка…»