Жаклин Голдис – Шато (страница 49)

– Ага. – Я облизываю свое мороженое, затем, приняв мгновенное решение, выбрасываю его в мусорное ведро.

– У тебя еще так много осталось!

– Мне хватит. На самом деле я хотела только кусочек. – Я подавляю улыбку. Американцы думают, что раз они заплатили, еда должна обязательно попасть им в желудок.

Олли качает головой, выказывая непонимание.

– Раф, – произносит он с набитым ртом. – Кажется, так зовут этого парня? Что с ним происходит?

Я делаю паузу. Я должна рассказать ему о случившемся с Mamie. Но почему-то я не могу заставить себя. Это слишком больно, слишком непостижимо. Надо мной словно нависла туча, и я знаю, что, если расскажу ему, он удивится, почему я не сделала этого раньше, и это будет туча, нависшая над нами обоими. В конце концов он все равно узнает. Я не хочу портить то время, которое у нас осталось.

– Не думаю, что у них достаточно улик, чтобы дольше удерживать Рафа, – наконец выдавливаю я.

Олли качает головой.

– Копы дебилы.

– Да…

– Мне просто… кажется, что это какое-то безумие.

– Понимаю. – Я сжимаю его руку, другой рукой он держит потекшее мороженое. Он сжимает мои пальцы в ответ.

– У нас с тобой хорошее алиби, – произносит он немного лукаво и улыбается, отчего мое сердце учащенно бьется.

О, как это случилось? Он мне слишком нравится, к моему несчастью. Я качаю головой.

– Слушай, Олли, что ты думаешь… – Я убираю руку.

– О чем?

– На другом конце города есть отель, в котором я останавливалась. La Bastide de Gordes. Мы могли бы… снять номер? Всего на несколько часов? – Я чувствую, что задерживаю дыхание. Мне не нужен секс; он должен это знать. Я просто хочу, чтобы он обнял меня, по-настоящему обнял.

– Ты устала? – Он явно не понимает этого.

– Нет. Я просто хочу, чтобы мы побыли наедине. Просто подержали друг друга в объятиях, – объясняю я. – Расслабились.

Я сразу же вижу на его лице ответ.

– Ар, нет. – Он качает головой. – Мне нужно вернуться к детям.

– Конечно. – Я отвожу взгляд. Что я делаю? Кто я теперь? Пресловутая «другая женщина». Я не могу быть «другой женщиной». Нет. Больше нет. – Я отвезу тебя обратно.

Он не смотрит мне в глаза.

– Думаю, так будет лучше.

И сразу же, как занавес, падающий в конце спектакля, солнце скользит за горизонт, погружая нас в тень. Мы не смотрим друг на друга, не двигаемся. Между нами все еще сохранилась ниточка, какой бы потрепанной она ни была.

Внезапно вниз пикирует цапля, приземлившись на выступ в дюйме от руки Олли.

– О боже! О, привет! – Глаза Олли блестят от благоговения перед этим белоснежным существом с зелеными лапками и зелеными глазами. Цапля нечасто встречается здесь, в Провансе, где сельскую местность населяют черные вороны.

– Привет, цапля, – говорю я.

Мы оба некоторое время, широко улыбаясь, смотрим на птицу, затем друг на друга. Рука Олли переплетается с моей. Крепко. Его пальцы сжимают мою ладонь, словно давая тысячу обещаний, и я отвечаю тем же. Мне представляется, что эта птица и сама природа напоминают нам о нашей связи с ней и друг с другом.

Цапля перемещается по перилам, но не взлетает. Мы долго сидим, наблюдая за ней. Невозможно понять, о чем думает птица, если она вообще думает. Невозможно понять, что я думаю про Олли или он про меня. Люди и животные в некоторой степени непроницаемы. Но за этой непроницаемостью находится та странная паутина, которая связывает нас. Волшебство. Искры чего-то замечательного, вероятно, невозможного, чем мы с Олли сможем стать, если будем вместе. На мгновение меня снова окутывает тьма, когда я думаю о том, что ждет меня в шато. Но потом чувствую руку Олли в своей, твердую и настоящую. Я ловлю себя на том, что верю в искры. Верю в невозможное. Мне приходится.

Глава тридцать первая

Сильви

Сейчас глубокая ночь, однако я не могу уснуть. Раньше я спала, как убитая. Так бы сказала Серафина. Она спала беспокойно.

Тени веселятся на стенах. Комната залита лунным светом, потому что я намеренно не задергивала шторы. Я заперла свою дверь, но сегодня ночью слишком темно. Мне нужно помнить, что за пределами этой комнаты есть жизнь. Мой телефон лежит на прикроватной тумбочке, заряжается. Обычно я забываю, он отключается, и Арабель ворчит на меня, потому что я не ответила на ее звонок. Но сегодня вечером я пообещала своей внучке, что буду держать трубку рядом с собой, подключенную к маленькой штуковине со шнуром, и звонить ей при малейшем намеке на опасность.

Я не боюсь. Когда Серафина покинула этот мир, часть меня – самая большая часть – тоже захотела уйти. Я прожила долгую жизнь, где-то трудную, где-то попроще. Этот последний отрезок был лучшим. Я люблю свою внучку, но с ней все будет в порядке. Между ней и другими девочками что-то происходит, и я не догадываюсь, что именно. Это беспокоит меня, но тем не менее Арабель – боец. Если я в чем-то и уверена, так это в том, что она будет крепко стоять на ногах. Я ей для этого не нужна.

Но я пока не могу уйти. Я обеспокоена, вот только не пойму причину. Я роюсь в своем мозгу. Ничего, кроме паутины старых обид, старых воспоминаний. Маленькие радости: Арабель, будучи ребенком, готовит мне на кухне клубничный суп, которым она так гордилась, ходит вокруг на цыпочках, пока я не выражаю свой восторг. Серафина дает детальные указания для сервировки чая, можно подумать, что мы ждем саму королеву. Я делала это идеально, но все равно поддразнивала ее. Ей нравилось, что я не была податливой. Уважала, думаю.

Однажды в одном из своих писем она очень много написала мне. Мы ничего не говорили друг другу вслух, это было не в наших правилах. Проще написать о своих переживаниях. Может быть, дело было в нашем поколении, в секретах, которые мы должны были хранить, чтобы ориентироваться во враждебном мире. И всякий раз, когда я заглядывала в коробку, зарытую рядом с платаном, самые сокровенные мысли Серафины выплескивались на бумагу, а мои глаза жадно впитывали их.

О боже! Я подскакиваю в постели.

Я знаю, что меня мучает. Коробка, в которой мы прятали наши письма. Что, если есть еще одно письмо, ожидающее меня? Серафина была требовательной, вдумчивой, всегда просчитывала на три шага вперед.

Это рискованно, но не за гранью возможного.

Завтра я проверю. Уверена, что письмо, которое она мне написала, было важным. Я не успокоюсь, пока не найду его или не обнаружу новое.

Медленно ложусь обратно в постель. Я все еще на взводе, но теперь, когда у меня есть план, немного успокаиваюсь.

Затем я снова вскакиваю, потому что слышу крик.

Глава тридцать вторая

Джейд

Сейчас 2:44 ночи, и я смотрю в потолок, на лепнину, и хочу быть где угодно, но только не здесь. Но этого не происходит. У них на меня другие планы. Однако у меня на себя тоже имеются планы. Где же картина? Мне некомфортно охотиться за ней при дневном свете. Дарси обещала мне ее, да, но, несмотря ни на что, у нас еще не было разговора об этом, полагаю, он будет не из приятных.

Убийца разгуливает на свободе, но я по-прежнему придерживаюсь точки зрения, что это серийный убийца. Или Раф, который, по логике, вообще не должен был снова здесь показываться.

Я вылезаю из кровати и открываю скрипучую дверь, стараясь делать это тихо, чтобы не разбудить Арабель в комнате напротив. Воздух здесь прохладный, и я потираю плечи на ходу, время от времени дотрагиваясь до стены, когда не вижу, что впереди.

Моя цель – спальня Серафины. Картина должна быть где-то там. Вероятно, я ее пропустила. В этот раз я буду внимательней.

Я на цыпочках поднимаюсь по ступенькам, добираюсь до лестничной площадки. Останавливаюсь. Единственные звуки – это звуки дома, погруженного в сон: шелест листьев об оконные стекла, едва различимый стук моих ног по камню. Я собираюсь повернуть направо, в комнату Серафины, когда тень превращается в фигуру и бросается ко мне.

Я кричу.

Несколько минут спустя мы все собираемся в холле, в разной степени раздетые. Яркий свет режет глаза. Мои несчастные глаза! Рискну предположить, что все мы несчастны.

– Что ты здесь делала? – спрашивает Дарси с крайне обиженным видом, плотнее запахивая халат на талии. – Джейд, что ты здесь делала?

– Ничего плохого! Я клянусь. Я имею в виду… ничего криминального.

– Тогда почему ты пряталась, как преступник?

Арабель тоже здесь, в розовой шелковой ночной рубашке и халате в тон. Викс в пижамной рубашке и шортах с принтом в виде кактуса. Сильви в бледно-голубой хлопковой ночной рубашке с бутонами роз. Я не могу поверить, что побеспокоила Сильви в ночь после нападения на ее. Я чувствую себя ничтожеством.

– Картина, – наконец выдавливаю я, глядя только на Дарси. – Мне нужна картина.

– Картина. – Ее губы кривятся в недовольной гримасе. – Господи, Джейд. Ты не можешь дать душе моей бабушки упокоиться, прежде чем мы поговорим о твоей картине? Ты одержима этой картиной. Если бы я не знала лучше…

– Если бы ты не знала лучше что?

Но она ничего не отвечает, просто вызывающе смотрит на меня.

– Я больше не буду ходить вокруг да около, – говорю я, не сводя с нее глаз. – Только не после того, как те дети напали на Лакса. И если бы твоих бабушку и дедушку отправили в Освенцим, ты бы тоже была одержима принадлежащей им картиной.

– Освенцим? – слабо спрашивает Сильви.

Я закрываю глаза.

– Давайте все вернемся в постель. Мы можем поговорить об этом утром.