Жаклин Голдис – Шато (страница 48)

Я вижу, как она переваривает это, и чувствую, что краснею из-за денег, оставленных мне по завещанию, о которых я узнал только сегодня. Сам этот факт заставляет меня чувствовать себя пиявкой, полной противоположностью мужчине, который считает своим предназначением обеспечивать себя и своих детей.

– Я понятия не имел, что твоя бабушка завещала мне деньги, – признаюсь я. – Мне важно, чтобы ты это знала. Она предложила мне работу садовника, да, чтобы я мог зарабатывать. Дала немного авансом, чтобы я мог бороться с Маргарет и графом за доступ к моим детям. Но я все отрабатывал. У нас сейчас судебное разбирательство. Я встречался с ними всего один раз, знаешь. С моими детьми…

– Один раз? Это… это просто… немыслимо.

– Под присмотром. Я никогда не был наедине со своими детьми, Дарси. – Мой голос понижается до шепота.

– Боже. Мне так жаль!

– Спасибо. – Я киваю.

Мы погружаемся в молчание, которое ужасно, мучительно, но внезапно сменяется покоем и умиротворением. Я никому не рассказывал эту историю, кроме самых близких друзей. Дарси заговаривает первой:

– Мы действительно унылая пара, да?

Я не знаю слова «унылая», но могу догадаться, что оно означает.

– Теперь твоя очередь выплеснуть свои страдания. – Я чувствую, как мои губы изгибаются в подобие улыбки.

– О, конечно. У меня целый список страданий. – Она усмехается. – Ты уже знаешь про мой аккаунт мести в Instagram?

– Да. – Я пытаюсь собрать себя обратно, все части меня, которые разлетелись, пока я делился историей своей жизни.

– Ну, это лишняя иллюстрация того, насколько я отстой в Instagram.

– В каком смысле?

– Никто даже не подписался на меня! Никто из моих друзей, которых я пыталась напугать. Типа, я пыталась осуществить эту великую месть, и у меня практически ничего не получилось. Совсем как с «The Fertility Warrior».

Я не знаю, что такое «The Fertility Warrior», но не осмеливаюсь спросить. Она сует свой телефон мне под нос.

– Смотри.

Я просматриваю ее аккаунт @imwatchingyou88. Она подписана на четырех девушек, включая ее саму, но никто не подписан на нее.

– Позволь мне прояснить. – Я думаю, как бы выразиться поделикатнее. – Ты расстроена, что никто не подписан на твой жуткий аккаунт?

– Не расстроена. – Она смеется. – Это просто символично.

– Уф-ф-ф.

– Что? – Она улыбается, приподняв брови.

– Наш разговор почему-то напоминает мне вступительные экзамены на юридический. – Я не уверен, что ее это не обидит. Иногда я непреднамеренно обижаю людей из-за своей честности.

Но она хохочет, и я ловлю себя на том, что улыбаюсь.

– Я не самый легкомысленный человек в лучшие дни, а ты застал меня не в лучшем виде, – признается она.

– Что ж, я подпишусь на тебя, – сообщаю я.

Я открываю свой заброшенный Instagram на своем древнем телефоне, за который меня журили, это большой шаг вперед по сравнению со старыми раскладушками.

– Ты собираешься подписаться на меня?

– На твой жуткий аккаунт, – объясняю я, вводя значок поиска в приложении. – Я буду твоим первым подписчиком.

– Я закруглилась с этим аккаунтом, – говорит она. – Больше никакой мести. Я даже не знаю, чего добивалась. Разоблачения Джейд, наверное. Хотела заставить ее заплатить. Это был провал.

– И все же проверь своих подписчиков.

Она опять улыбается. Это и было моей целью.

– Ладно. – Она ворчит, но видно, что довольна. – Мой единственный подписчик за последнюю неделю в обоих аккаунтах.

– Ты утрируешь, – говорю я, поскольку кажется правильным так сказать, хотя я на самом деле не разбираюсь во всех тонкостях Instagram. Однако отмечаю, что теперь у меня не десять, а одиннадцать подписчиков.

– Вряд ли.

Она кладет телефон обратно в карман своего платья. Я удивлен: не предполагал, что у платьев могут быть карманы. Это кажется неплохим изобретением, из тех, которые мы с приятелями обсуждали бы за выпивкой, пытаясь придумать наш бизнес-план.

– Вот когда копы потребуют комментариев по поводу этого аккаунта, – интересуется Дарси, – а они неизбежно это сделают, ты сможешь объяснить, почему подписался на него.

– Конечно. Я пережил их жестокий допрос, так что справлюсь и с этим.

– Это было жестоко? – спрашивает она с искренним беспокойством, и это трогает меня.

– Нет. – Я смеюсь. – Совсем нет. И я невиновен. – Я чувствую необходимость это пояснить.

Она смотрит с пониманием, ее лицо становится серьезным.

– Итак…

– Итак. Уже стемнело. Нам пора идти. В конце концов, где-то ходит убийца.

Ее губы сжимаются в мрачную линию.

– Пытаюсь выкинуть это из головы. Все слишком дико, чтобы быть реальным, учитывая короткий список подозреваемых. Должна признать, что чувствую себя немного спокойнее, зная, что ты работал в службе безопасности. Защищал. Полагаю, у тебя есть ключ от шато?

Я утвердительно киваю. Интересно, попросит ли она меня вернуть его.

– Тогда я буду ощущать себя в большей безопасности, – говорит она, и я испытываю облегчение.

– Хорошо. Что ж, теперь у тебя есть мой номер телефона и мое имя в Instagram. Если что-то произойдет, если тебе станет страшно, примчусь мгновенно.

– Быстро бегаешь? – Ее взгляд скользит по моим ногам, но она быстро отводит его.

Я притворяюсь, что не заметил.

– Я занял второе место в школьном забеге в четвертом классе.

– О, отлично. Теперь я чувствую себя еще лучше, спасибо. – Но она улыбается. И мне кажется, я тоже. – Хорошо. – Она встает и стряхивает остатки травы со своих рук, ног.

– И в волосах тоже, – подсказываю я.

Она краснеет.

– Ладно, спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Она делает шаг ко мне, словно собираясь обнять на прощание, а потом, кажется, передумывает и поспешно уходит, не оглядываясь. Я смотрю ей вслед, обуреваемый множеством мыслей. Я думаю о доверии и о том, насколько это странная вещь. Я рассказал ей свою историю, и она поверила мне. Забавно, что люди всегда хотят верить в лучшее. После всей той лжи, которую ей наговорили, имеющихся против меня улик, денег, оставленных мне в завещании ее бабушки, здравый смысл должен подсказывать ей, что меня нужно гнать из этого дома. Вместо этого она позволила мне оставить мой ключ, сделала себя уязвимой для меня.

Что ж, по большей части я сказал ей правду. Хотя не обошлось без лжи, вернее недомолвок, но часто это гораздо хуже. Я не сказал ей, куда отправился сразу после освобождения из тюрьмы, прежде чем приехать сюда. Она не спросила. Но если бы и спросила, я бы не признался. Потому что я пошел за своим пистолетом.

Глава тридцатая

Арабель

В Горде мы останавливаемся у небольшого киоска с мороженым, и Олли спрашивает:

– Мороженое?

Я киваю. Мы ждем, пока отойдет пара с четырьмя детьми. Я беру ванильное, которое, как шутит Олли, скучно для гурмана. Он заказывает несколько разных шариков, очень по-американски, хотя я не высказываю этого вслух.

Мы проходим через древние ворота на маленькую площадь рядом с внушительной церковью, похожей на цитадель. Олли плюхается на каменный выступ, окруженный кустами розовых цветов. Я устраиваюсь рядом. Пока он уплетает мороженое, я просто смотрю на свое, тающее на все еще ярком солнце. Я хочу обнять Олли, почувствовать, как его руки крепко обхватывают меня, удерживая, прижимая к себе. Но я больше не знаю, что мне позволено. Раньше мы так легко обнимались. Интересно, чувствовала ли Дарси то же самое, постоянное желание прижать его к себе, когда он ускользал. Но куда он ускользает теперь? Обратно к своей жене? К своим детям? Я не собираюсь забирать его у детей. У меня отняли родителей. Я бы никогда так не поступила с Милой и Чейзом.

Возможно, Олли нравились наши тайные отношения, но мне – нет. С самого начала я мечтала, чтобы это было нечто большее, чем просто небольшая интрижка. Хотя это больно признавать, учитывая мою дружбу с Дарси, но я хотела, чтобы мы с Олли стали всем друг для друга. Может быть, только когда встречаешь кого-то, с кем чувствуешь себя как дома, понимаешь, что дом, в котором жил раньше, имеет разрушающийся фундамент.

– Итак, что касается садовника, – говорит Олли. – Полиция собирается предъявить обвинение?