Жаклин Голдис – Шато (страница 51)
– Конечно, я все расскажу. Когда мы впервые приехали в шато, в юности, и она обнаружила, что я художник…
– Что? – нетерпеливо спрашиваю я. Мы почти у входа, когда стайка пожилых людей с ланъярдами[76] на шеях просачивается мимо нас внутрь.
– Она попросила меня прикрыть картину, – шепчет Викс.
– То есть скрыть, – категорично заявляю я.
– Ну, скрыть, но, чтобы можно было восстановить, если понадобится. Осторожно, не повредив оригинал. Мне пришлось изучить этот процесс.
Я осознаю все эти удивительные факты.
– И ты это сделала?
– Я не знала, что она принадлежала вашей семье. Клянусь богом, Джейд!
– Но ты ведь догадывалась, что в этой просьбе есть что-то очень неправильное?
Викс отводит взгляд.
– Мне хотелось сделать это для нее. Это казалось важным. Я верила ей и не думала, что у нее злые намерения.
– И за то, что ты это сделала, она обеспечила тебя деньгами на всю оставшуюся жизнь, – говорю я, складывая все это воедино. – Не забудь эту часть.
– Причина вовсе не в этом! – Викс возражает громко, но без особой убежденности.
– Картина в ванной, – бормочу я себе под нос. – Мрачная, черная, с цветами. Это ты нарисовала.
– Вау, как… Я имею в виду, как ты вообще смогла догадаться?
– Мне всегда казалось, что в этой картине есть что-то странное. Все остальные полотна абстрактные, фактурные. Кремовые, серые тона или обнаженные натуры. Никакой резкости и ничего похожего на реализм, если только мы не говорим о Дега или Ренуаре.
Викс опускает взгляд на свои руки.
– Нет, ни Дега, ни Ренуаром я точно не являюсь.
– И размер, – поспешно добавляю я. – Примерно тот, что описал мой отец. Но я на самом деле не думала… Я на самом деле не верила… – Я меняю тактику, потому что иначе могу закричать или сделать что-нибудь похуже.
Викс делает паузу.
– Она хотела, чтобы я восстановила ее. Вернула оригинал.
Восстановила? Боже мой! Но почему сейчас? Неужели она планировала отдать картину мне? Какая еще может быть причина? Или, возможно, она хотела включить ее в наследство Дарси, чтобы ее случайно не выбросили при продаже недвижимости? Не в первый раз я безмерно зла из-за смерти Серафины. В течение двадцати лет я подавляла в себе желание противостоять ей. Выступить против нее за учиненное с моей семьей. И вот теперь слишком поздно. Я никогда не смогу сказать все, что хотела, и задать вопросы, ответы на которые, скорее всего будут болезненными, но вместе с тем поставят точку в этой истории. Интересно, оценила ли Дарси жертву, на которую пошли мы с моим отцом, чтобы позволить ее драгоценной бабушке спокойно дожить до старости, что она едва ли заслужила своим отвратительным поступком?
– Где картина, Викс? – наконец спрашиваю я.
– Я понятия не имею.
Мы обе пораженно смотрим друг на друга.
– Я искала ее, понимаешь? – объясняю я.
– Когда я обнаружила тебя в комнате Серафины? – Викс кивает. – Я тоже искала ее.
– Не только тогда, – начинаю я и замолкаю, не уверенная, что должна признаваться в этом, в каком свете это меня выставит. – Еще в ночь убийства Серафины.
Викс хмурится:
– Где ты ее искала?
– Везде. В шкафах. В кладовках на обеих кухнях. В ванных комнатах для гостей.
– Везде, кроме ее комнаты? – На лице Викс появляется странное выражение, которое я не могу прочитать. – В какое время?
– Около пяти, – бодро слетает с моих губ, но мне тут же становится не по себе. – Очевидно после того, как произошло убийство. Жутковато, да?
Викс не отвечает. Хотела бы я заглянуть в ее голову и посмотреть, о чем она на самом деле думает. Верит ли она мне?
– Я понятия не имела, что эта картина что-то для тебя значит, – наконец произносит Викс. – Если бы я знала, то никогда не стала бы помогать Серафине скрывать ее. И я все еще не понимаю, почему картина Ван Гога, находящаяся у Серафины, принадлежит вашей семье.
– Хорошо! – восклицаю я, ощущая, что теперь мои ноги твердо сто
Глава тридцать третья
Дарси
Я просыпаюсь с тяжелой головой, не слишком осознавая, где я. Затем мои глаза ловят сквозь жалюзи свет, и до меня доходит. Шато. Место, которым я теперь владею, которое я когда-то любила, которое теперь стало местом моих ночных кошмаров. Здесь день сурка, и конца ему не видно. Я уже несколько дней не прижимала к себе своих детей, не обхватывала ладонями их крошечные плечики, не касалась губами их шелковистой кожи, привычно жалея, что не могу заморозить этот момент на вечность. Я приподнимаюсь на локтях и мельком вижу себя в зеркале напротив. Я кажусь немного испуганной, черная подводка размазалась по щекам. Я забыла умыться вчера вечером. Я – человек, который когда-то фанатично относился к умыванию. Похоже, я становлюсь кем-то другим. Новой собой. И я даже не уверена, что успела с ней познакомиться.
Я хватаю свои часы с прикроватной тумбочки. 10:10. Не помню, чтобы я просыпалась позже семи тридцати с тех пор, как родились дети.
Что ж, мне нужно было выспаться. Прошлой ночью я не смогла преодолеть фазу дремоты, когда ложишься и молишься всему сущему, чтобы оно рассеяло твои мысли и сделало наступление сна быстрым. Оно и близко не было быстрым. Я принялась считать улиток, как учил меня мой дедушка. Он говорил, что овцы слишком большие, слишком суетливые. Улитки движутся куда медленнее.
Действительно ли она искала картину? Или пыталась сделать что-то еще?
Даже не знаю, к чему я клоню. Подозреваю ли я Джейд? Полагаю, я подозреваю всех, включая себя. Мой мозг функционирует не слишком правильно. Возможно, я немного схожу с ума.
Я знаю, почему не могла уснуть. Не из-за убийства бабушки и нападения на Сильви, не из-за Джейд, крадущейся поблизости, и не из-за садовника, который вызывает у меня смешанные чувства. Друг он или враг? Полагаю, что друг, но стоит признать: мои суждения – отстой.
Нет. Мне не давало уснуть то, что мы с Арабель ничего между собой не выяснили. Не должным образом. Не решительно. Кому принадлежит Оливер? Нам необходимо уладить это. Нам необходимо уладить это прямо сейчас!
Я встаю, снимаю ночную рубашку, затем осматриваю платья, висящие в моем шкафу. Во всем этом многоцветии лишь одно черное – необычно для меня. Я даже не знаю, зачем упаковала его. Возможно, подсознательно предполагала похороны.
Почему-то сейчас кажется правильным надеть именно его. Разговор с Арабель будет мрачным, как бы он ни закончился.
Я натягиваю платье, избегая зеркала. Ничего хорошего не выйдет, если я снова увижу жалкую себя. Иду по коридору мимо комнаты Сильви. Ее дверь закрыта. Намереваюсь проверить, как она, но передумываю. Она запирается на ночь. Мы все это делаем. Дверь Викс, напротив, открыта. Я заглядываю внутрь. Кровать разобрана, покрывала валяются на полу. Они с Джейд, должно быть, с утра пораньше отправились в санаторий. Тем лучше: меньше свидетелей моей конфронтации с Арабель.
Я двигаюсь по лестнице неожиданно бодрыми прыжками. Это напоминает мне о детстве, до того, как умер мой дедушка, о времени, когда каждый шаг в этом месте был наполнен радостью. Направляясь к комнате Арабель, я внезапно останавливаюсь. Провожу пальцами по подновленным деревянным панелям за лестницей, нащупывая старые углубления. Раньше можно было точно так же приложить руку и открыть секретный ход в потайную комнату, в которой я играла в детстве. Арабель тоже.
Как выяснилось, семью Джейд во время войны прятали именно там. Однажды, двадцать лет назад я показала ей эту комнату. Позже она согласилась не предавать огласке ужасное предательство моей семьи. Я всегда чувствовала себя виноватой из-за того, что просила ее об этом. Я защищала имя моей бабушки, но это было и мое имя. Чего я добилась, сохранив все в секрете? Джейд имела право искать Ван Гога. Я скажу ей это, когда она вернется. Конечно, я отдам картину подруге. Это никогда не вызывало сомнений. Мы найдем ее. Она должна быть где-то здесь. Бабушка не стала бы от нее избавляться. Возможно, именно это было целью ее приглашения. Она сказала, что хочет сделать все правильно. С кем еще можно сделать все правильно, как не с Джейд?
Моя рука автоматически касается углублений в стене. Мои пальцы нащупывают то место, куда я обычно нажимала. Жаль, что при ремонте они избавились от секретной комнаты. Когда Арабель сообщила это, меня охватила печаль, от которой я попыталась отмахнуться. Просто в моем детстве там столько всего произошло, хорошего и плохого. Мой дедушка часто рассказывал мне истории об этом доме и людях, которые в нем жили. Конечно, я не знала грязную правду, связанную с этой комнатой, пока Джейд не посвятила меня. Я пытаюсь думать, что мои бабушка и дедушка были наивны, что поступили так не намеренно. Но мой мозг не хочет приспосабливаться к этой версии. Именно в эту комнату я бросилась, когда мой дедушка умер прямо у меня на глазах. Полагаю, она похожа на пещеру, что-то вроде объятий, чего нельзя сказать об остальном огромном шато.