Жаклин Голдис – Шато (страница 52)
Я нажимаю на желобки, ничего не ожидая, но происходит нечто непредвиденное.
Я ошеломлена – на мгновение парализована, – когда панель выдвигается. И затем, механически повторяя то, что столько раз делала в детстве, я проскальзываю внутрь.
Глава тридцать четвертая
Викс
– В 1889 году тридцатишестилетний художник по имени Винсент Ван Гог поселился в этом санатории в Сен-Реми. Незадолго до этого Ван Гог, страдающий галлюцинациями, отрезал себе одно ухо лезвием бритвы. Он чувствовал себя отвергнутым обществом и покинутым своим любимым братом, у которого намечалась свадьба. В этом приюте Ван Гог провел последний год своей жизни, создавая свои самые известные, захватывающие дух картины.
Похожая на бабушку дама по имени Фаустина в бледно-розовом твидовом костюме бодро выходит из фойе и поднимается по лестнице, защищенной от солнца. Мы следуем за ней. Она ведет нас по тусклому коридору в безрадостную комнату с решеткой на единственном маленьком окне. Я осматриваю простое помещение, которое стало последним пристанищем художника в самый плодотворный период его жизни. Это обитель гения. Трудно поверить, что такое количество картин, изученных мной и вызывающих восхищение, были созданы в этом печальном месте.
– Где располагался персонал? – спрашивает Джейд Фаустину.
– Не здесь, – отвечает та. – Это мужские помещения. Кроме того, большая часть персонала жила за пределами санатория.
Джейд кивает. Я пытаюсь разгадать выражение ее лица, но безуспешно.
– Вы можете осмотреться, а я подожду снаружи, – предлагает наш гид и проскальзывает обратно в холл.
Джейд подходит к окну, справа от него расположена металлическая кровать с голым матрасом. Я направляюсь вслед и встаю рядом.
– Ты знаешь, на что мы сейчас смотрим, – говорит она, но я слишком ошеломлена, чтобы ответить. Пшеничные поля, оливковые рощи и виноградники раскинулись в лучах солнца.
Я замечаю кипарисы – культовые деревья Ван Гога. Он говорил, что они постоянно занимали его мысли.
Но кипарисы гораздо меньше по масштабу, чем те, которые он обычно изображал. А за кипарисами раскинулись предгорья Альп – характерный штрих на всех картинах Ван Гога, на которых изображен вид из этого окна.
– Его студия была внизу, – говорю я. – Именно там он писал свои картины, если верить Фаустине. Он здесь не рисовал.
Джейд кивает, но ее глаза по-прежнему устремлены вдаль.
– Здесь ему разрешали делать наброски. Но все же вид из этого окна в той или иной форме представлен на двадцати одной его картине.
Я тоже это знаю. Я тоже провела свое исследование, и как художник, и как человек, с которым Серафина поделилась своим секретом, или малой его частью.
– Двадцати двух, – тихо произношу я, с трудом подбирая слова. – Эксперты ошибаются. На самом деле этот вид представлен на двадцати двух картинах Ван Гога.
– Да. – Джейд кивает почти гордо, как школьная учительница, чей ученик сказал что-то умное. – Совершенно верно. Двадцать две. И если меня точно проинформировали, двадцать вторая картина – самая трансцендентная из всех.
Мне приходится ненадолго ухватиться за оконную решетку, чтобы не упасть.
– Тебя точно проинформировали, – наконец произношу я.
После осмотра студии Ван Гога на первом этаже и других не слишком вдохновляющих помещений мы с Джейд выходим в сад. Фаустина рассказала, что директор санатория был прогрессивным человеком и верил, что приобщение к искусству и музыке, а также пребывание в окружении красот природы полезны для душевнобольных. Он распорядился разбить обширные сады, которые сохранились и по сей день.
Мы проходим через ряд каменных арок, лабиринт подстриженных живых изгородей и садимся на скамейку под миндальным деревом. В голове у меня абсолютный сумбур. Сидеть здесь странно: я почти могу вызвать в воображении цветущее миндальное дерево Ван Гога. В письме другу он выразил свое одобрение этой конкретной картине, написанной, как и все остальные, в промежутках между эпизодами галлюцинаций. Существует распространенное мнение, что картины Ван Гога выиграли от его психического заболевания. Но на самом деле, исходя из исследований, которые я провела, и по моей собственной художественной оценке, его картины были фантастическими, несмотря на его болезнь, а не благодаря ей.
Иногда я сама задаюсь вопросом, не являются ли мои картины некачественными из-за того, что мне не было нужды рассчитывать на них? Винсент мечтал стать художником; живопись и успех двигали им. Но, возможно, мое стремление к творчеству притуплено – всегда притуплялось – покровительством Серафины. Это невеселые мысли, но я не могу выбросить их из головы.
Я на три года старше, чем был Ван Гог, когда покончил с собой. И чего я достигла? Одна выставка в галерее в Челси, пять лет назад. Несколько картин в год, которые продавались за ничтожные суммы. Ван Гог написал сотню картин за один лишь год, проведенный в этом санатории. Мне удалось гораздо меньше, и каждая картина написана благодаря выдержке и серьезным усилиям. Нет легкости. Если честно, радости тоже никакой. Я надеялась, что меня вдохновит возвращение в Прованс, в шато. Сейчас эти надежды кажутся совершенно смехотворными.
Я снова перевожу взгляд на миндальное дерево. На Ван Гога оказали влияние японские гравюры того времени, этот факт наиболее очевиден в его «Цветущем миндальном дереве». Мой разум мечется между реальностью и картиной, картиной и реальностью. Над миндальным деревом Ван Гога запечатлено самое лучезарное и чистое голубое небо, которое он когда-либо рисовал. Он задумал эту картину как подарок на крестины своему маленькому племяннику, названному в честь него Винсентом.
– Я люблю тебя, – шепчу я, обращаясь, конечно, к дереву.
– О боже, – произносит Джейд, но она не смеется, как обычно.
Я не говорю Джейд, что, возможно, я признаюсь в любви человеку, чья картина изменила мою жизнь в лучшую и одновременно в худшую сторону.
Может быть, моя проблема, Винсент, в том, что я люблю слишком многое, слишком сильно. В который раз мои мысли возвращаются к Джулиет. Какие же однообразные у меня мысли! Я заставляю сеья вернуться к картине, которая стоит между мной и Джейд, как слон в комнате[77].
Пока мы в тишине впитываем окружающую нас красоту, я чувствую призрак человека, который занимает наши мысли. Мы точно образовали четырехугольник – Джейд, я, Серафина и художник по имени Винсент Ван Гог.
– Ты расскажешь мне о своей семье? – наконец прошу я. Страх охватывает меня, когда я понимаю, что мы уже не сможем вернуться к Джейд и Викс, которыми были до этого. Каким-то образом я понимаю, что произнесенное здесь изменит все. Простит ли она меня? Я понятия не имею.
Джейд тоже смотрит на миндальное дерево. Интересно, думает ли она о том же, что и я, о секретах и лжи, которые мы хранили. О Ван Гоге, о его непростой жизни и тех прекрасных полотнах, которые он создал.
Когда она переводит взгляд на меня, ее лицо становится пепельно-серым, и я догадываюсь, что она думает не о печальной участи Ван Гога, а о судьбе других людей. Я понимаю, что ее мысли заняты не нашими тайнами, а другими, куда более старыми загадками.
– Да. Пришло время рассказать друг другу все, тебе не кажется?
– Мой отец вырос в зажиточной семье, в районе Ла-Ютери в Сен-Реми. Его отец был коммерсантом. Его мать души в нем не чаяла. Он родился в 1932 году, ему было восемь, когда нацисты захватили власть во Франции. Париж пал в 1940 году, четырнадцатого июня – в день его рождения. Папа помнит, как его мама пекла ему шоколадный торт, но в тот день она так сильно плакала, что слезы капали на глазурь.
– Твои бабушка и дедушка знали, чем им это грозит? – спрашиваю я. Минуту назад было солнечно, ослепительно, и вдруг над нами нависли тучи и все потемнело. Я потираю свои обнаженные плечи, по которым теперь бегут мурашки.
– Папа говорит, что они пытались оградить его от страхов. К тому же они были богаты и надеялись, что смогут избежать проблем. Но до них доходили слухи о депортациях, лагерях. Особенно когда все это началось в Париже. И когда евреям Воклюза пришлось зарегистрироваться.
– Зарегистрироваться, – повторяю я, чувствуя тошноту.
– Да. Они подумывали о переезде в Ниццу или Марсель, которые в то время не были оккупированы, как Сен-Реми, к тому же там, на побережье, они могли бы взять лодку и сбежать. Но у них была прекрасная жизнь в Сен-Реми, и они решили, что в случае необходимости всегда смогут быстро добраться до побережья. Кроме того, они думали, как и все в то время, что это скоро закончится.
– Это не закончилось, – бормочу я.
– Нет. – Джейд закрывает глаза. Ее лицо выглядит достаточно спокойным, но я замечаю, что ее пальцы сжимаются в кулаки. – Нет, этого не произошло. В сорок втором году немцы оккупировали юг Франции, и именно тогда семья моего отца, наконец, начала действовать. Ходили слухи, что будет массовая депортация. Да, у родителей моего отца были деньги, но их основное богатство составляли две невероятно ценные вещи. Одной из них была картина, которая висела в кабинете моего деда. Это была особенная картина, которая появилась в семье особым образом. Они не афишировали ее. Они даже не рассказывали о ней своим самым близким друзьям. Они не планировали расставаться с ней, пока судьба не заставила их это сделать.