Жаклин Голдис – Шато (страница 42)

Он кивает.

– Я восхищаюсь тем, что ты создала. Ты потрясающая, Ар. Меня очень вдохновляют твои достижения.

Я киваю. Мне нужно, чтобы он признал это, потому что, пока я росла в замке, я была фактически прислугой. Это было задолго до того, как Дарси и я стали близки. Возможно, эта дружба дала мне больше преимуществ, предоставила место, которого я раньше никогда по-настоящему не ощущала. Но в детстве я по вечерам и выходным подрабатывала у Серафины и Ренье, а пока училась в кулинарной школе, работала на двух работах. Я заработала все, что мне принадлежит, до последнего евро.

– Знаешь, – говорю я, – Дарси сейчас пытается что-то построить. Очень тяжело находиться на стадии строительства. Это сложнее, гораздо мучительнее, чем моя нынешняя ситуация, но это не значит, что я тоже не прошла через нее. Я была на этой стадии много лет. Неоднократно случались моменты, когда я думала, что не справлюсь. У меня были парни, которые не понимали, когда я пропадала на работе до поздней ночи. Ты, как никто другой, знаешь… – Я останавливаюсь. Это деликатная тема, подразумевающая, что он тоже все еще находится на стадии становления карьеры музыканта, к которой он стремился всю свою жизнь. Дарси никогда не жалуется, если он отправляется в турне на разогреве у группы или играет до четырех утра в заведении на другом конце города. Она поддерживает его, потому что ему это нравится. Я хочу, чтобы он делал то же самое для нее, потому что это демонстрирует, какой он человек.

– Я знаю, – наконец с горечью произносит Олли. – Я знаю все о стадии становления.

Верно. Иногда я на мгновение забываю о мужском эго и о том, как осторожно с ним нужно обращаться в областях, связанных с карьерой и сексуальными достижениями. Придется сменить тему.

– И, кстати, Дарси постоянно с телефоном, потому что у нее милые дети, которых хочется фотографировать, – напоминаю я ему. Я знаю, что, защищая ее, отвлекаю от себя. Пирог не бесконечен. Есть один пирог – Олли, и он не делится. Победитель забирает все. Как всегда.

Иногда у него с Дарси проявляются убеждения домохозяйки пятидесятых, которые, кажется, я не могу спокойно выносить.

– Я говорю не о фотографиях детей! – Он выпаливает это так яростно, что я начинаю думать, что он давно таит это невысказанное раздражение. Но так бывает, когда вы женаты. Уверена, мы с Жанкарло могли бы написать об этом романы, каждый из которых удивил бы другого. – Дарси делает самые бессмысленные снимки, тысячи, – продолжает Олли, – в то время как ты публикуешь фотографии еды. Это другое. В своих постах она рассказывает о самых интимных вещах, происходящих в нашей семье.

– Ох. – Итак, это он о ее последнем посте. Я-то посчитала, что это здорово, что Дарси стала такой откровенной в Instagram, но я не подумала, как будет чувствовать себя Олли. Он тоже прошел трудный путь, когда они пытались зачать ребенка. Он рассказал мне, как это было изнурительно для них обоих, как он чувствовал, что ему нужно похоронить все свои чувства, чтобы поддержать Дарси, потому что именно ей делали инъекции и операции и она перенесла две трудные беременности с высоким риском выкидыша.

– Ты все еще любишь ее? – Я слышу, как задаю этот вопрос. Сразу же я думаю, не давлю ли я. Мне не следует задавать вопрос, на который я не хочу получать ответ. Он сказал мне, что любит меня, но мы не говорили об этом самом важном моменте. О приоритетах.

– Я люблю ее, – медленно произносит Олли, – но это другая любовь, отличная от той, которую я испытываю к тебе.

Это просачивается сквозь сито моего разума. Я открываю рот, но сразу же захлопываю его. С Жанкарло я привыкла спорить по любому поводу. Нам не нужно соглашаться, чтобы любить; на самом деле, иногда особенно яростная перепалка, с резкими аргументами с обеих сторон, может оставить нас в каком-то промежуточном состоянии агонии, в невольном восхищении хорошо сформулированной аргументацией другого, так что мы почти забываем об изначальной причине спора. Иными словами, наши противоречия объединяют нас, или могли бы объединить до того, как наше пламя превратилось в тлеющие угли. С Олли иначе. Ему нравится гармония. Он скорее похоронит чувства, чем разберется в них. Он предпочитает улыбки язвительным опровержениям. Итак, теперь я боюсь спрашивать о большем. Я чувствую прилив ненависти, но не к Олли, а к самой себе. Я могу быть кем угодно, но я никогда не думала, что могу быть трусихой.

Мы недолго молчим.

– Еще одно селфи? – спрашивает Олли. – Ты можешь выложить его в Instagram, и я даже оставлю комментарий.

Он улыбается, и я понимаю, что он старается. Пытается создать нечто, – не могу дать точного определения, – вроде повязки или клея, который свяжет нас в единое целое.

Я медленно качаю головой.

– Это что-то значит. – Я указываю на него, затем снова на себя. – Мне не нужно нас фотографировать, чтобы знать, как много наша связь значит.

Он улыбается и молчит, пока мы идем, и я задаюсь вопросом, не ошиблась ли я. Что, если мне на самом деле нужна фотография с его комментарием?

У французов есть выражение – avoir un coeur d’artichaut. Буквально это означает «иметь сердце артишока». Это упрощение пословицы: «сердце артишока, каждому по одному листу». У артишоков много слоев и к тому времени, как вы очистите их и доберетесь до съедобной сердцевины, у вас будет много листьев, которые можно отдать кому угодно. Эта фраза используется для описания людей, которые ветрены и часто с легкостью влюбляются. Люди, которые обильно делятся своими чувствами. Я очень, очень надеюсь, что не сосредоточила всю свою привязанность на мужчине с сердцем артишока.

Когда Оливер говорит, что любит Дарси, но это другая любовь, я хочу разобраться. Это сродни тому, как любишь свою ногу или руку? Или это более поверхностная любовь, та, о которой я вспоминаю, если вы упомянете одно из имен моих бывших. Сейчас я никогда о них не думаю, но я помню, как любила, каким сильным было это чувство когда-то. Память о любви все еще жива во мне.

Так что же такое Дарси: рука или память?

Глава двадцать седьмая

Дарси

Местный полицейский участок находится недалеко от главного бульвара города, в каменном здании с типично французским зеленым навесом и цветочными горшками с пышными фиолетовыми бугенвиллиями. Я подъезжаю, уже взвинченная, и случайно налетаю на «лежачий полицейский». Дерьмо. Ударяюсь сильно, слишком сильно, но я в иномарке. Между прочим, в «мерседесе» Grand-mère, который она не водила уже много лет, но он каким-то образом функционирует совершенно нормально.

Я оглядываюсь по сторонам. Видела ли офицер Дарманен, как откровенно я проигнорировала знак с треугольным изображением «лежачего полицейского»? Я уже как-никак нарушила закон на полицейской парковке. Это не кажется хорошим предзнаменованием.

Я останавливаюсь, выключаю зажигание и пытаюсь дышать. Создается ощущение, что дыхание сродни растяжке, которую я отучилась делать, и мне нужно записаться на курс, чтобы заново освоить это умение.

Для чего я вообще здесь? Ну, сразу после того, как Арабель уехала встречаться с моим мужем, Джейд, Викс и я принялись обсуждать, следует ли нам покинуть шато до конца расследования, в свете нападения на Сильви и неизбежного риска – каким бы нелепым это ни казалось – что один из нас представляет опасность для остальных. Но единственный вариант, который мы нашли для решения проблемы, учитывая приказ полиции не уезжать из региона, состоял в том, чтобы все забронировали номера в разных отелях города. Но, прямо скажем, это был дерьмовый вариант, при котором мы были бы изолированы друг от друга и находились в полном одиночестве, возможно, тем самым подвергаясь еще большему риску. А если бы мы все забронировали номера в одном отеле, то можем с таким же успехом просто оставаться в шато.

Так что я просто позвонила офицеру Дарманен с вполне разумной просьбой прислать офицера для нашей охраны, пока убийца не будет задержан. На другом конце воцарилось молчание, а затем кто-то покашлял. Неудивительно, что покашливание офицера Дарманен прозвучало как жужжание пчелы, а не как стук дятла а-ля Дарси. (Я знаю это, потому что Оливер использовал именно такое описание. Может, я маленькая и женственная, но, к сожалению, когда я чихаю или прочищаю горло, этого не скажешь.)

– Я думаю, вам следует подъехать, – сказала она, застав меня врасплох.

– Подъехать? Почему? Вы собираетесь пригласить и остальных?

– Только вас, – заявила она. – И как можно скорее, хорошо?

У меня не осталось сомнений, что я не только подозреваемый, но и главный подозреваемый. Верно?

Тем не менее я чувствую себя относительно спокойно, когда выхожу из машины и делаю десять шагов внутрь, открывая стеклянную дверь в предвкушении, что интерьер будет соответствовать причудливому внешнему виду, возможно, я увижу разложенные веером журналы на столиках, как в кабинете дерматолога. Увы, ничего подобного. Коробка зала ожидания такая же пугающая и стерильная, как в фильмах, только фильм не может передать запах антисептика. Я делаю усилие, чтобы остатки макарон, которые я съела час назад, не полезли из меня.

Я регистрируюсь, и вскоре меня провожает по мрачному коридору неулыбчивый мужчина с седыми волосами.