Жаклин Голдис – Шато (страница 44)
Я понимаю, что сейчас немного подставляю Викс, чтобы увильнуть от разговора о Джейд. Но я не говорю о ней ничего такого, что неизвестно офицеру.
– Мы не считаем, что у Виктории были веские причины для убийства, – заявляет она.
– Пять миллионов евро – это недостаточно веские причины?!
– Если учитывать, что ваша бабушка ежемесячно в течение двадцати лет отправляла ей пять тысяч евро.
Я чувствую, что задыхаюсь.
– Вы не знали. Мне было интересно, знаете ли вы.
– Повторите это еще раз? – шепчу я.
– Вы не ослышались, – произносит она даже с некоторым сочувствием. – Никто из них никогда не говорил вам?
– Нет. – В моем голосе звучит сталь. Я вспоминаю о своих бесконечных денежных проблемах, о тех случаях, когда мне хотелось попросить бабушку о помощи, но я отказывалась от этого из гордости. Десять тысяч евро, всего! Это все, что она мне подарила, помимо семестра обучения за границей, свадебного подарка, а также подарков на день рождения и Рождество. Я никогда не сомневалась в ее щедрости. Она была щедрой! Но сейчас я не могу удержаться и сравниваю свои подарки с тем, что она делала для своей драгоценной Виктории…
Это уже чересчур. Это все просто чересчур.
Немудрено, что теперь многое встает на свои места. Викс пишет по три картины в год – три хорошие картины, надо отдать ей должное. Ей часто удается продать их за хорошую сумму, может быть, шесть или семь тысяч долларов. Но никто не живет на Манхэттене на двадцать тысяч долларов в год, если только у него нет богатого покровителя. Раньше я думала, что Викс, должно быть, еще где-то подрабатывает или что ее частично поддерживают подруги. Может быть, даже у нее был какой-нибудь богатый двоюродный дедушка, который оставил ей наследство, но не хотел мириться с тем, что она не может полностью обеспечивать себя сама. Невежливо говорить о деньгах – я, как никто другой, следую этому правилу. Да, мне всегда казалось немного странным, сколько времени в течение рабочего дня Викс отводит творческим блужданиям – как она это называет. Насколько я поняла, когда однажды присоединилась к ней, это означало ходить по магазинам в Вэст-Виллидж, обедать в лучших заведениях Гринвича и время от времени что-то зарисовывать в блокнот. Казалось, что настоящей живописи уделялось чересчур мало времени.
Впрочем, кто я такая, чтобы комментировать ее рабочие привычки? Я думала, что она создала жизнь, которая работала на нее, которая поддерживала ее. Не все стремятся к статусу миллиардера. В жизни Викс, казалось, слишком мало работы, но я думала, что просто завидую. Я и не подозревала, что она могла позволить себе не утруждаться, потому что моя бабушка содержала ее.
Почему? Мне кажется, что я испытываю жалость к себе и обиду, когда задаюсь вопросом: «Но почему? Почему бабушка не поддержала меня, свою родную внучку?»
– Однако мне интересно, – говорит офицер Дарманен. – Вы знаете, для чего она привезла все эти принадлежности?
– Какие принадлежности? – спрашиваю я, все еще покачиваясь на стуле. И тут же вспоминаю огромный чемодан Викс, в котором, по ее словам, была одежда.
– Значит, не знаете. А вы уверены, что вы лучшие подруги, вы четверо?
Я ощетиниваюсь от этого заявления, но должна признать, что понимаю, на чем оно основано.
– Да, но у каждого есть секреты, – тихо произношу я. – Даже от самих себя.
– Полагаю, по крайней мере Арабель вы уже не назовете своей лучшей подругой, не так ли? – Офицер говорит это не жестоко, скорее с любопытством.
– Нет. Категорически. Но вы не ответили на мой вопрос. Какие принадлежности привезла Викс?
– Принадлежности для рисования. Их много.
– Ну, она художница…
– Я должна уточнить. Не для рисования, а скорее для реставрации.
У меня в голове все переворачивается.
– Как если бы… картина была повреждена и…
– Возможно. В любом случае это, вероятно, не имеет отношения к делу.
Верно. Или наоборот? Страх покалывает мне затылок; может быть, виной тому сильный поток воздуха из настенного кондиционера прямо за моей спиной. Интересно, проводили ли они исследования, определяя точную степень охлаждения, чтобы вынудить подозреваемого признаться? Я сижу и молчу. Пропавший Ван Гог и принадлежности для реставрации не могут быть совпадением? Они могут понадобиться для картины, поверх которой что-то нарисовано… Я думаю о встрече Викс с
В голове у меня сумбур. Я не могу примириться с тем, что только что узнала.
– А Арабель? – наконец спрашиваю я тихим голосом. – Есть какие-нибудь секреты? Кроме того, что она трахалась с моим мужем? – Мне сразу становится стыдно за столь вульгарное высказывание. Но должна ли я при данных обстоятельствах использовать более вежливое и витиеватое определение? На нынешнем этапе лучше называть вещи своими именами.
– Нет. Насколько мне известно, нет. – Офицер пожимает плечами. – У нее твердое алиби в отличие от остальных. Мотива нет. И она ничего не унаследует. Кроме того, она очень богата.
Да. Я знаю, насколько она богата. Добилась всего сама. Успешная. Красивая.
– Что ж, тогда, если вы меня не задерживаете, я пойду. – Я встаю, но мои ноги подкашиваются. Я в смущении опускаюсь обратно на стул. Было бы куда более неловко просто упасть.
– Вы можете идти. – Офицер Дарманен не жестока со мной. У меня нет ощущения, что она получает удовольствие от моей боли, но она думает, что это сделала я.
– А что насчет охранника? Кто-нибудь защитит нас? – спрашиваю я, хотя уже знаю, что это бесполезно.
Она пожимает плечами, ее губы изгибаются в почти извиняющейся улыбке.
– Мы думаем, что убийца достиг своей цели. Письмо украдено. Больше не должно быть никаких… как вы, американцы, это называете? Выходок?
Выходки. Это звучит почти так, будто она шутит об убийстве моей бабушки. О крахе моей жизни. О развале моей дружбы, моего брака. Я знаю, что она не намеренно использовала это слово, чтобы опошлить эти вещи. Она просто не знает его конкретного оттенка и смысла. Мы допускаем небольшие ошибки, подобные этой, когда говорим на языке, который не является для нас родным.
И все же я чувствую, как во мне вскипает иррациональная ненависть к этому прекрасному, кажущемуся идеальным офицеру, чью бабушку не убили, чей муж не предал ее самым отвратительным образом и чья жизнь не в руинах.
– Я сама найду выход, – бросаю я и спешу мимо нее, не попрощавшись.
Глава двадцать восьмая
Викс
Я нахожу Дарси на лужайке за террасой, она лежит на турецком полотенце, ее задранные ноги упираются в ствол дерева. Я плюхаюсь на траву рядом.
– Если сосредоточиться на облаке, можно заметить, как оно меняется, – говорит она, не глядя на меня. – Ты знала об этом?
– Что ты здесь делаешь?
Она не отвечает, поэтому я вслед за ней поднимаю глаза к пронзительно-голубому небу, покрытому облаками. Небу, которое было увековечено знаменитыми художниками, запечатлевшими эту часть мира для истории. Возможно, с самой выгодной точки зрения.
– Ну, правда же, на самом деле, – продолжает она, – ты когда-нибудь замечала, что облака постоянно слегка движутся?
– Хм-м. Ну, это не одно и то же небо каждый день, так что, я думаю, в этом есть смысл.
– И все же ты когда-нибудь наблюдала, как движутся облака? – Это звучит несколько безумно. Не сходит ли она с ума? А я? Но не в том смысле, что я одержима облаками.
– Давай посмотрим на облака вместе, Виксен. Ой прости, я забыла, что не должна тебя так называть.
Мне кажется или в ее тоне действительно было раздражение?
– Вы можете меня так называть. Я не знаю, почему вы, девочки, решили, что это имя под запретом.
– О-о! – Дарси поворачивается ко мне с непроницаемым выражением лица. Ее клубничные волосы растрепаны и вьются, совсем не похожи на привычные аккуратные блестящие локоны. – Это очаровательно, не так ли? То, что они делают.
– Кто? И что делают?
– Облака. – В ее голосе опять слышится раздражение. – Они совершенно очаровательны.
Я смотрю на небо, но затем отвожу глаза. Когда мне что-то непонятно, я чувствую себя неполноценной, и вновь начинаю думать о великих художниках, которые создали нечто гениальное из этих обычных природных явлений.
– У меня есть
Дарси смеется незнакомым смехом.
– О да, я слышала. Но вот тебе загадка. Что, если убийца – ты? Что, если это – я?
У меня нет ответа на этот вопрос.
– На улице безопаснее, – добавляет она. – Больше мест, куда можно убежать.
– Больше мест, где может спрятаться убийца, – возражаю я.
Тишина, затем:
– Ты меня отвлекаешь. Я не вижу все, что делает мое облако.
– Ты чокнутая. Но чокнутая, которую я люблю. – Прямо сейчас я явно ничего не добьюсь от нее. Я даже толком не знаю, чего добиваюсь. – Я ухожу.
– Куда, куда вы удалились?
Я улыбаюсь.