Жаклин Голдис – Шато (страница 27)

Хотя в действительности я хочу свернуться калачиком и никогда не вставать с этой кровати. Но я не могу. Я взрослая, я мать, у меня есть обязанности. А еще я человек! Я слышу свой крик, когда валун откатывается назад, свободно падая и расплющивая меня. Ладно, хорошо. Я отряхиваюсь. Встаю. Я становлюсь роботом Дарси. Мне хорошо дается эта роль, я понимаю. Робот Дарси выходит, открывает дверь, спускается по лестнице. Достигнув подножия, видит, что Оливер стоит у входа.

Мила тут же бросается ко мне, утыкается в ноги. Я вопросительно смотрю на мужа. Он качает головой. Затем он открывает рот, и я прижимаюсь головой к волосам моей дочери. Она не знает о Grand-mère. Хорошо. Оливер, по крайней мере, в одном поступил правильно. Она едва знала прабабушку. Нам не нужно ей говорить. Как вы вообще объясните что такое смерть четырехлетнему ребенку?

Помню, как моя мама рассказывала мне о папе, что он отправился туда, куда ходят волшебники. Может быть, потому что я была под впечатлением от «Волшебника страны Оз». Или она просто сказала это, без обиняков, как говорит большинство вещей, не продумав их до конца. Целый год после этого я наряжалась в костюм Дороти и была по-настоящему одержима погодным каналом. Я была единственным ребенком на планете, который с надеждой ждал торнадо, молясь, чтобы оно ворвалось и забрало меня к отцу.

Я поднимаю Милу на руки.

– Мама, мама. – Она трет глаза.

Я пальцами приглаживаю ее волосы на чуть влажной головке.

– Ты только что проснулась?

Мила кивает.

– И когда я проснулась, мне было очень грустно, и я не знаю почему.

Я прикусываю губу.

– Я тоже иногда так себя чувствую, ангел. Грустить – это нормально.

Мила гладит меня по щеке, потом покачивается. Я опускаю ее на землю.

– Давай поиграем в прятки!

Она бросается прочь, в сторону гостиной.

Я смотрю на Оливера. Мое лицо не выражает ничего – ни хорошего, ни плохого.

– Где Чейз?

– С няней. – Он кашляет, отводит взгляд. На нем одежда, над которой я всегда шутила, что в ней он похож на голубику – бледно-голубые шорты с небесно-голубой майкой в сочетании с его темно-синими глазами. – Он все еще спал, а Мила захотела прийти. Я тоже хотел прийти.

Конечно. Няня. Та самая, которая присматривала за детьми, чтобы он мог приехать сюда, в особняк моей бабушки, и заняться сексом с моей лучшей подругой, пока я сплю наверху.

Я поворачиваюсь, иду за Милой. Оливер следует за мной.

Где все? Мое сердце колотится в груди, когда я думаю о том, что увижу Оливера и Арабель вместе. Я не могу. Пожалуйста, Боже, избавь меня от этого.

Мила присела на корточки под кофейным столиком, ее розовые туфли-лодочки предательски торчат наружу.

– Не говори папе, где я прячусь, – шепчет она.

Оливер грустно улыбается мне. Я не улыбаюсь в ответ.

– Дарси, мне так жаль! Мне очень, очень жаль. – Он делает движение, чтобы подойти ближе. Я вытягиваю руку.

Слышатся шаги, и мое сердце сжимается.

К счастью, в дверях появляется Джейд. Она видит нас, три четверти моей семьи. То, что осталось. Я хотела сохранить нас вместе любой ценой. У меня никогда не было настоящей семьи. Я хотела белый забор из штакетника, всю эту хрень. Поэтому я боролась за Оливера. Затем я боролась за каждого из наших детей. И теперь я просто задаюсь вопросом: ради чего?

– Я нашла тебя! – восклицает Джейд, и Мила, хихикая, падает в ее объятия.

Я присаживаюсь на корточки рядом с ними, обмениваюсь взглядом с Джейд.

– Ангел! – Я целую Милу в мягкую щечку, наслаждаясь исходящим от нее сладковатым ароматом талька. – Тетя Джейд отведет тебя на кухню и угостит чем-то вкусным.

– Pain de chocolat[54]! – предлагает Джейд.

– Ура! – Мила вскакивает и выбегает из комнаты, не оглядываясь. Подруга сжимает мою руку, затем следует за девочкой.

Я медленно встаю. Внезапно комната начинает кружится, и я оступаюсь. Что-то меня останавливает. Когда я прихожу в себя, я лежу на диване, в объятиях Оливера.

Я немедленно отшатываюсь. Его прикосновение обжигает мою кожу. Неважно, как сильно я все еще тоскую по своему мужу, как сильно я хочу, чтобы он обнял меня, после того, что случилось с Grand-mère – мое тело этого не выдерживает. Каждая клетка во мне кричит: «Опасность: он причинит тебе боль! Он уже причинил тебе боль!»

– Сожалею по поводу Серафины, – наконец говорит Оливер. – Это какое-то безумие.

– Н-да. – Я смотрю на свои руки, потому что больше смотреть некуда, и понимаю, что они выглядят старше, чем должны – с отчетливыми прожилками и венами.

– Они считают, что нашли того, кто это сделал?

– Садовника. – Я киваю. – Они увезли его на допрос, нашли записку, написанную Grand-mère, которая разоблачает его.

Он кивает. Я понимаю, что он уже в курсе.

– О, ты… конечно. Тогда ладно.

Его щеки заливаются краской.

– Она просто… потому что я ушел, так что…

– Я получила полную картину, Оливер. – Я чувствую, что напрягаюсь.

– Но ты не понимаешь, я не…

– Ты был здесь, занимался сексом с моей лучшей подругой, пока я спала наверху. Я ничего не упустила?

Он прикусывает губу, смущенно улыбается мне, как он делает всегда, извиняясь за что-то незначительное, например, за то, что не принял душ перед тем, как лечь в постель после шоу, и от него пахнет сигаретным дымом. Я не улыбаюсь в ответ. Это не сигаретный дым.

– Я имею в виду… да, так и было, но ты… как будто… из твоих уст это звучит хуже, чем было на самом деле.

– Не думаю, что это может звучать хуже, чем есть. Ты любишь ее.

– Как… Она тебе это сказала?

– Нет. – Я делаю глубокий вдох. Часть меня – глубокая, глупая часть – надеялась, что его первоначальной реакцией будет яростное отрицание. – Я слышала, как ты сказал это тому ужасному папаше в розовых шортах в Амагансетте.

Я наблюдаю за работой его мозга, его глаза мечутся по сторонам, когда он анализирует, пытается вспомнить и в конце концов вспоминает. Его глаза расширяются.

– Черт!

Я тупо киваю.

– Во Франции говорят merde.

– Merde. – Он снова пытается улыбнуться, и на этот раз это просто выводит меня из себя. – Это не значит, что я не люблю тебя, Дарси.

– Я тебе не жена-сестра. Я твоя жена-жена. – Сейчас я испытываю странный гнев и отчаяние, смазанные моей потерей. Все по-взрослому, хотя сейчас больше, чем когда-либо, я чувствую себя ребенком, проводившим лето в этом шато. В моей голове все смешивается – трагедии, воспоминания, мысли, вопросы – и сходит на меня лавиной.

Я в ярости из-за Оливера, но прежде всего я напугана. У нас общие дети, и они все еще такие маленькие. Мы переживаем их вспышки гнева, восхищаемся их открытиями, потрясающим юмором. Он мой спутник в этом странном, трудном, всепоглощающем родительском путешествии. По какой-то причине я думаю об Elf on the Shelf[55] – этом проклятом эльфе, который появляется каждое Рождество, чтобы мучить мам. Некоторые мамы его любят, создают ему небольшие декорации, вяжут костюмы. Это не мое, но мы с Оливером играем в команде за эльфа, и даже порой забавно предполагать, что эльф собирается делать на следующий день. В прошлом году эльф повесил белье Милы на елку – это имело большой успех. А еще он завесил детскую комнату гофрированной бумагой. Чейз ничего не понял, но Миле понравилось, и она перебрала всю гофрированную бумагу, чтобы выбраться. Но потом я вспоминаю о матери-одиночке, которую встретила на детской площадке в прошлом году, которая призналась, что перевязала ногу своему эльфу и написала детям записку, в которой говорилось, что он выбыл из строя на Рождество, потому что пытался залезть на дерево и упал. Я помню, как хихикала, но быстро помрачнела, потому что заметила выражение ее лица. Она сказала, что слишком трудно заниматься этим в одиночку. Что вся ее радость исчезла. И теперь я ее понимаю. Вполне возможно, именно такое будущее меня ждет: наш бедный эльф с ногой в гипсе, болтающийся на какой-нибудь унылой полке.

– Конечно, ты не жена-сестра, – кивает Оливер. – Я просто… это вроде как случилось само собой, Дарси.

– Хорошо, так чего ты хочешь, Оливер? Кого ты хочешь? – Я удивлена, даже немного напугана собственной прямотой. Моей способностью задать вопрос, ответа на который я боюсь.

Он опускает голову, и я все понимаю.

– Забудь об этом, – произношу я, чувствуя тошноту. – Спишь с ней здесь, у меня под носом. Ответ ясен. – Внезапно мне хочется уйти от него. От всего этого. Мне нужно выйти на улицу, вдохнуть запах розмарина, почувствовать солнце на своей коже. Я думаю обо всех тех случаях, когда мы обнимались на диване, пока я сидела у него на коленях. Лучший вид объятий – он очень высокий, а я очень маленькая, поэтому объятия стоя не совсем удобны. Он и сейчас сидит на диване. Я могла бы забраться к нему. Мое тело немного расслабляется, предвкушая прилив окситоцина.

Но нет. Обнимать его – все равно что покупать поддельную дизайнерскую сумку у уличного торговца в центре города. Никакого удовольствия. Ломается в ту же секунду, как ты ее открываешь.

– Мне просто нужно немного времени, Дарси. Совсем немного времени, чтобы понять, чего я на самом деле хочу.

– Тебе нужно уйти. – Слова звучат более решительно, чем я предполагала. – Вон. – Я указываю на дверь.

– Но, Дарси, после трагедии с Серафиной… Я хочу быть сейчас здесь, рядом с тобой.

– Нет. – Я изо всех сил пытаюсь выразить словами бурю внутри меня. – Единственное, что ты можешь сделать для меня, так это позаботиться о детях. Побудь отцом прямо сейчас, пока я разбираюсь со всем этим.