заза цквитария – Сталин. Становление вождя (страница 9)

Однако Марксу было ясно, что такой огромный класс не может быть однородным. Поэтому задача построения нового общества возлагалась на сознательную часть пролетариата, который должен был подготовить к лучшему будущему менее сознательных его представителей. Главное в этой теории заключалось в том, что направлять эту массу должны были профессиональные революционеры.

Это был полный абсурд, который сводил на нет всю теорию. Маркс не учёл, что пролетарий — такой же человек, как и остальные представители общества, и что он имеет те же слабости. Почему пролетариат должен был быть более справедливым, чем другие классы? На этот вопрос Маркс так и не удосужился дать ответ.

Хотя более интересный вопрос связан с ролью революционерами, а вернее с теми субъектами, которые знали единственно правильный путь к светлому будущему проелтариата. Тут Маркс почти копировал Платона, с той лишь разницей, что танул одеяло на себя, поскольку в революционерах видел современных философов.

Как и у греческого философа, знания Маркса ограничивались только теорией. На практике оба они были, по сути, неучами.

Маркс, как и большинство его последователей и будущих вождей пролетариата, был оторван от массы, ради которой, как утверждалось, он жил. Достаточно просто перечислить главных революционеров и их материально-идеологические истоки, чтобы понять, насколько они стояли выше тех пролетариев, от имени которых собирались строить «лучший мир».

Карл Маркс происходил из семьи адвокатов, Фридрих Энгельс был сыном богатого фабриканта, который никогда не знал нужды. Отец Ленина был инспектором народных училищ, и материальные проблемы также не касались этой семьи. Лев Троцкий был сыном зажиточного фермера, Михаил Бакунин — представителем помещичьей семьи. Георгий Плеханов, Илья Мартов, Вера Аксельрод, Юлий Дан — все они были частью интеллигенции и не имели никакого отношения не только к пролетариату, но и к рабочим, от имени которых, как утверждали они, собирались строить лучший из миров.

Эти люди не знали реальной жизни рабочих, их знания о прогрессивной роли рабочего класса основывались исключительно на теории, которую они сами выдумали. И не удивительно, что в этой «надутости» теории не было даже намёка на путь, который должен был бы привести к созданию нового типа человека — человека справедливого. Какой биологический путь должен был пройти человек, чтобы старый образец был заменён новым, Маркс и его последователи не объяснили.

Но одно дело — безвредная теория о лучшей системе, и совсем другое — путь, которым этот самый мир собирались достичь. Этот путь был гораздо труднее и неприятнее, чем сама теория, поскольку он повторял процесс развития, представленный тем же Дарвином, и подразумевал борьбу классов за место под солнцем.

Согласно закономерности, выведенной теоретиком пролетарской революции, рабочий класс после победы над эксплуататорами — буржуями — должен был установить диктатуру пролетариата. В ходе этой диктатуры часть врагов должна была быть уничтожена политически, а другая часть — физически. После разрушения старого мира начиналось строительство нового. Со временем государство должно было потерять свою функцию, а общество достигло бы пика социальной эволюции в виде коммунизма.

Из всех развлечений человечества, которыми оно забивает свою голову, самым распространённым и в то же время нелогичным является революция. Если чему-то и учит теория Маркса, то только тому, что история, как наука, призванная обобщать опыт, пройденный человечеством, является мёртворождённой наукой. Тысячелетняя практика не даёт человечеству возможности сделать правильный вывод и искать какой-либо новый выход. Оно упорно топчет одно и то же место, уверяя себя, что прошло невозможный долгий путь к счастью и что именно сейчас, в данном поколении, стоит у открытых ворот лучшего из миров.

Даже неловко представить себе, что в XIX, не говоря уже о XX и XXI веках, человек мыслит точно так же, как и 30 веков назад. Он по-прежнему думает, что от всех бед существует одно лекарство — революция, вечная спутница человеческого общества.

Ему было достаточно взглянуть на примеры ближайшей истории Франции, чтобы понять, к чему приводит революция, и имеет ли она что-то общее с человеческим счастьем. Эта классовая борьба под лозунгом «Свободы, Равенства и Братства» вскоре показала, насколько различаются теория просвещённого счастья и практика.

Сначала Робеспьер открыл глазам победителей, как нужно бороться с проклятым прошлым ради светлого будущего, а через несколько лет Наполеон наглядно показал, что революция не имеет ничего общего с вышеназванными лозунгами. Рушение монархической системы не только не уменьшило имперские амбиции Франции, а, наоборот, с новой силой их подтолкнуло. Наполеон захватил почти всю Европу, но это не вызвало протеста ни одного из слоёв населения, а, напротив, объединило все слои вокруг Императора.

Маркс верил в революцию и считал, что именно она должна привести к переходу его теории в практическую плоскость. Он с нетерпением ждал новую битву, и его радости не было предела, когда в Европе разгорелась революция 1848—1849 годов. Теоретик был уверен, что оправдываются все его предсказания, и с пеной у рта доказывал: вот она, та революция, которая из капиталистической перейдёт в социалистическую, революция рабочих, которая освободит их от рабства, а его самого сделает революционером.

Маркс слишком любил своё детище, революцию, чтобы понять, что события, происходившие в конце 40-х годов XIX века, не имели ничего общего с пролетариатом, даже во Франции, где они начинались — на которую больше всего надеялся Маркс, не говоря уже о других странах. Волнения в Париже были связаны не с классовой борьбой, а с правлением Филиппа Орлеанского, который на первых порах считался либеральным политиком, а затем решил ужесточить монархические меры.

Исторический анахронизм, не вписывающийся в реалии современности, обречён на уничтожение — и именно это произошло с королём-биржевиком, заботившимся лишь о личном благе. Новый бунт был вызван провальной экономической политикой непопулярного короля. Но между бунтом и пролетарской революцией — огромная разница, чего не понимал Маркс. Будь он внимательнее, принимая во внимание, что Июньская революция закончилась избранием племянника Наполеона, он бы понял, что бунтовщики не нуждаются в восстановлении прав рабочих, а стремятся вернуть светлое прошлое, связанное с именем дяди Наполеона III. За него проголосовали и интеллигенты, и рабочие, и военные.

Что касается остальной Европы, где также переживали бурю, то там и вовсе не чувствовался пролетарский дух. Явления 1848—1849 годов повсеместно были связаны с национально-освободительными движениями (как на востоке), или же с национально-объединительными идеями, как в Германии. Восточная Европа стремилась освободиться от Австрии, а Пруссия — объединить разрозненные немецкие королевства и княжества под своей эгидой. Того же желали и в Вене. Их противостояние закончилось в пользу прусской монархии, которая подчинила себе все германские земли, а австрийцы смогли сохранить свои территории только благодаря вмешательству Российской империи.

Полный провал в практике вовсе не означал, что Маркс отказался от своей теории. Напротив, после Прусско-Австрийской войны 1866 года и Прусско-Французской войны через три года немецкий философ ухватился за новую соломинку в лице восстания Парижской коммуны, которое, по его мнению, и было той самой искрой.

Несмотря на всю свою гениальность, в чём ему нельзя отказать, Маркс оставался отъявленным идеалистом, который оценивал сложившуюся в мире политическую ситуацию через призму своей теории, а не наоборот. В новой борьбе он со своим другом Энгельсом не разгадали главное: в Париже коммунары вели борьбу на фоне немецкой оккупации, а свою власть они считали союзницей оккупанта.

Несмотря на то, что борьба имела и социальный характер, она не была борьбой пролетариата за свои права, как должно было быть по Марксу. Как и следовало ожидать, снова победила Пруссия с ненавистным социалистам Бисмарком во главе.

Маркс, как идеолог, не мог сравниться с практическим государственником Бисмарком, который никогда не скрывал своего прагматичного подхода к политике. Благодаря этому подходу Германия достигла неожиданного роста. На фоне объединения страны и её возрождения коммунистические воззрения Маркса просто были обречены на поражение. Они не могли быть положительно восприняты населением, и поэтому основоположник коммунистической идеи был вынужден бежать в Лондон. Поражение не заставило его сдаться, и в столице Англии он начал новое движение, которое вошло в историю под именем Первого Интернационала.

Новое детище Карла Маркса оказалось не менее лишённым практической почвы, чем вся его теория. Уже с первых шагов новой организации начались постоянные раздоры между её членами, связанные с различными взглядами на постреволюционное будущее. Мнения разделились на множество частей, но главное столкновение произошло между Марксом и Бакуниным. Маркс, в соответствии со своей теорией, предрекал существование промежуточной системы власти во время диктатуры пролетариата. Бакунин же считал, что никакого промежутка между революцией и отменой государства, как системы насилия, быть не должно. Он проповедовал анархизм.