заза цквитария – Сталин. Становление вождя (страница 4)

Что касается национальной симпатии Сталина, то в предъявленных ему претензиях есть доля истины. Однако эта доля настолько мала, что удивляет, как можно было натянуть бусы космополитизма на такие тонкие нити.

Правда и в том, что сам Сталин создавал почву для таких пересудов. Его неоднократные утверждения, что «он чалавек русски», его политика борьбы с национал-уклонистами и политика централизации государства создавали впечатление, что он не уважал свою Родину. К тому же добавилась почти оскорбительная оценка, данная Сталину Лениным, который причислил его к великорусским шовинистам, что, естественно, привело к соответствующим последствиям.

Однако все это не что иное, как эмоциональное восприятие политики Сталина — детская обида тех, кто считал, что более яркая национальная политика могла бы возвысить Грузию не только в Союзе, но и в мире. Говоря проще, по мнению этих патриотов, Сталин должен был существовать только ради Грузии, а Российская империя должна была подстраиваться под желания своего вождя.

Дело даже не в том, что такой подход к политике слишком фантастичен и нереален. Проблема в том, что это псевдовосприятие патриотических сил — не что иное, как дань новым веяниям. И нет ничего удивительного в том, что эта дань отдается Западу.

В Грузии, как и в России, особенно отрицательное отношение к Сталину сформировалось после Перестройки, когда перестраиваться начало не государство, а общественное мнение. Это мнение проветривалось западным ветром и оставляло тяжелые осадки в неокрепших мозгах людей, неожиданно увидевших «истинный» свет демократии.

Если же взглянуть на вопрос русификации Сталина с более объективной точки зрения, то нельзя найти в этом ничего странного или хотя бы обидного. Как и другие правители, управлявшие «неродной» страной, Сталин прекрасно понимал, что выпячивание своего национального различия не только глупо, но и морально неприемлемо.

Так же, как и Екатерина II, не имеющая ни капли русской крови, советский вождь знал, что Россией должен управлять русский не по крови, а по делам. Чувствовал ли себя эллином македонец, французом — корсиканец, или немцем — австриец — это вопрос второстепенный. Главное здесь не восприятие, а дело. Ведь делать «нерусское» дело в пользу другой, даже собственной нации, — это не что иное, как предательство, с вытекающими отсюда последствиями.

Из-за важности и особого интереса этого вопроса я в своей книге уделю более подробное внимание деяниям Сталина в отношении Грузии. И думаю, мы сможем убедиться, насколько же на самом деле «ненавидел» свой народ правитель России.

В данном вопросе, опять-таки особое значение имеет восприятие, хотя бы того, что значила Грузия в ту эпоху, что считалось ее интересом во времена становления Иосифа Джугашвили, и какова разница с сегодняшним днем?

Для полноценного понимания темы необходимо оценить прошлое, настоящее и будущее. Сегодня поднятый мной вопрос отношений с Россией стал объектом спекуляций, но и во времена молодого Сосо не существовало единого мнения о том, какой курс следует считать правильным. Уже тогда наблюдалось противостояние между так называемыми «отцами» и «детьми», на котором я остановлюсь подробнее в соответствующем разделе.

Несмотря на остроту этого идеологического конфликта, ни одна из сторон не опускалась до обвинений противников в измене интересам Грузии — в отличие от сегодняшней реальности, где подобные обвинения звучат повсеместно.

Был ли царь Ираклий II, подписавший Георгиевский трактат с Российской империей, дальновидным политиком или, напротив, совершил крупнейшую ошибку в своей жизни — это вопрос не политический, а исторический.

Каждая из сторон имела свою точку зрения, и молодой Иосиф формировал собственное мнение, исходя из реалий, в которых жил. Ему были чужды как идеи национальной идеологии Ильи Чавчавадзе, так и пророссийская направленность его оппонентов, а также — и в особенности — марксистская идеология интернационализма, получившая мощное распространение именно в Российской империи.

Что касается исторического аспекта отношений Грузии и России, то любому современнику тех событий, для которого история вековой давности не была «преданием старины далёкой», были очевидны и те плюсы, которые принесло Грузии соединение с северной империей.

Начнём с того, что на момент подписания Георгиевского трактата никакой единой Грузии как государства не существовало. Ираклий II подписывал его как царь Картли и Кахетии. В Западной Грузии на тот момент существовало несколько государственных образований, зачастую с разными интересами. Несколько веков балансирования между внешними силами привели лишь к одному: Грузия была разделена, минимум, на две части. Западная находилась под влиянием Османской империи, Восточная — под контролем Персии, а Южная и вовсе была инкорпорирована в состав Турции.

Теоретически идея объединения всех грузинских земель существовала, но даже переговоры царя Ираклия с имеретинским царём Соломоном I не привели к каким-либо ощутимым результатам. Разумеется, Россия не ставила перед собой благородную цель — принести Грузии «вечный мир». Однако элементарная политическая логика подсказывала: целостная Грузия стратегически более выгодна, чем раздробленная.

Война с двумя основными внешними противниками — Турцией и Ираном — в конечном итоге привела к объединению Восточной и Западной Грузии в составе Российской империи: в виде Тифлисской и Кутаисской губерний. Да, это было не автономное объединение, а прямое включение в империю, но зато — в форме единой административной структуры, что, как ни парадоксально, стало гарантией сохранения общегрузинской идентичности.

Присоединение Грузии сопровождалось болезненной и унизительной процедурой: ликвидацией её государственности и отменой царской власти. Однако здесь был и парадокс — внутри самой Грузии существовали влиятельные силы, заинтересованные не только в вхождении в состав России, но и в упразднении монархии. У царя Ираклия от трёх браков было около 24 детей, более десяти из которых — сыновья. Это создавало угрозу для высшего дворянства, опасавшегося, что многочисленные претенденты на трон могут ущемить его привилегии и положение.

Александр I, в отличие от своего отца Павла, поначалу подходил к вопросу о лишении законного правителя трона с более благородных позиций. Он даже пытался отложить или смягчить этот шаг. Однако международная ситуация, геополитическое давление и неустойчивость на Кавказе в конечном итоге привели к принятию того же решения, что и при его отце.

В продолжение этого процесса в ближайшие годы произошло упразднение Имеретинского царства и мелких княжеств. Царь и владетельные князья были вынуждены оставить и трон, и родину. Однако к остальному дворянству имперская власть проявила большую лояльность, распространив на него те же привилегии, что имела российская аристократия.

Этот шаг существенно ослабил позиции претендентов на трон, и поэтому восстания, поднятые ими в первые годы после присоединения, не получили широкой поддержки среди населения.

Самый крупный заговор против Российской империи в Грузии состоялся в 1832 году. Его главной целью было восстановление грузинской монархии. С чисто политической точки зрения, заговор был обречён с самого начала — и не только потому, что его разоблачили. Оценивать этот заговор можно лишь в контексте его целей, которые, как выяснилось, были туманны и слабо проработаны. Пространство для манёвра у заговорщиков было крайне ограничено: Грузия всё ещё находилась между молотом и наковальней — и, освободившись от одного давления, неминуемо попадала под другое.

Фактически, перед ними стояли два варианта: либо снова обратиться за поддержкой к Ирану или Турции и попытаться с их помощью вытеснить русских, либо остаться в составе Российской империи, добиваясь широкой автономии. Первый вариант был отвергнут практически сразу, так как всем было ясно: обращение к южным соседям привело бы к возвращению Грузии в тёмное прошлое, с последующим разделом территорий и ещё большим подавлением национальной идентичности.

Проявив определённую прагматичность, участники заговора сделали своей главной целью выполнение условий Георгиевского трактата — что уже тогда выглядело анахронизмом. Минимум, что это означало, — возвращение на престолы представителей династий Багратиони, Дадиани, Гуриели и других. Но что дальше? Эти восстановленные монархи были бы, по сути, марионетками, способными лишь сохранить внешнюю форму власти и собственные привилегии. Однако со временем их амбиции могли бы снова привести к попытке опереться на помощь турок или иранцев — чего Россия допустить не могла.

Увы, заговорщики в большей степени думали об интересах трона, чем о реальных интересах страны. Заговор 1832 года стал красивым, но наивным жестом мужественных, патриотично настроенных молодых людей, лишённых серьёзного политического опыта. Их чувства были искренними, но в политическом плане — бессмысленными. В тот момент у Грузии не было широкого выбора: союз с Россией, при всех его издержках, оставался единственно возможным вариантом.

Об этом говорит и тот факт, что после провала заговора не последовало ни одной попытки «освободить» Грузию. Прошло два-три десятилетия — и в стране разгорелась известная полемика между «отцами» и «детьми», окончательно подтвердившая: у Грузии вне России нет жизнеспособной альтернативы. Хотя «дети» и обвиняли своих «отцов» в недостаточном патриотизме, они сами прекрасно осознавали ограниченность геополитических возможностей. Эта дискуссия была не столько о национальном вопросе, сколько о смене поколений — явлении универсальном и повторяющемся.