заза цквитария – Сталин. Становление вождя (страница 12)

Ни одна идеология — даже национальная — не может быть направлена исключительно на общее благо, как бы благородной ни была её исходная цель. Идеология — продукт, склонный к "порче": как только она вступает в реакцию с политикой, её чистая суть начинает исчезать. Идея отмирает, растворяясь в государственном интересе. Попытки облагородить национальную идеологию столь же искусственны, как и представление марксизма или космополитизма в роли универсального спасения.

Самым существенным недостатком национальной идеологии является то, что она по своей сути не может быть общечеловеческой. Любовь к собственному народу предполагает приоритетную защиту интересов именно этого народа. Как бы благородно ни звучали слова «патриотизм» или «национализм», на практике их нередко трудно отличить от менее благозвучного термина — шовинизм.

Какими бы высокими ни были национальные убеждения Ильи Чавчавадзе, насколько бы они ни были оправданы с точки зрения исторической или моральной справедливости, им не хватало главного — политического расчёта. Великий общественный деятель — не всегда великий политик. Борьба Чавчавадзе против русского господства была понятна с нравственной точки зрения, но её стратегическая перспектива не была до конца просчитана. Плюсы и минусы такого пути практически не были взвешены.

К сожалению, Илья Чавчавадзе не имел реальной альтернативы для политического развития Грузии. Предложенная им ориентация на Европу могла закончиться так же безрезультатно, как и попытка Сулхана-Саба Орбелиани в XVII веке заручиться поддержкой Запада. Тогда европейские короли, Папа Римский и другие властители проигнорировали просьбы грузинской дипломатии, оставив царя Картли Вахтанга VI один на один с иранской угрозой.

Как бы морально ни была оправдана борьба «сыновей» против идеи «отцов», она была политически неоправданной. Будущее независимой Грузии оставалось слишком туманным — в чём страна вскоре убедилась на собственном опыте.

Критика поколения «отцов» за лояльность к России имела под собой определённые основания. Царская власть действительно проводила в Грузии политику культурной ассимиляции: была упразднена автокефалия древней Грузинской церкви, уничтожались фрески, вытеснялся грузинский язык. Эти меры вызывали протест не только среди тергдалеули, но и в более радикальных кругах.

Показателен инцидент 1885 года: семинарист, будущий социал-демократ Силибистро Джибладзе ударил пощёчиной ректора духовной семинарии Павла Чудецкого за то, что тот назвал грузинский язык «собачьим». Этот случай стал символом накопившегося возмущения и стремления к самоутверждению.

Разумеется, в конфликте «отцов» и «сыновей» царская власть поддерживала первых. Но означает ли это, что поколение отцов было менее патриотичным?

Патриотизм не подвержен эволюции. Он не развивается со временем. Истинная любовь к родине рождается из той конкретной исторической атмосферы, в которой живёт человек. Радикально националистические взгляды «сыновей» были вызваны тем, что они уже не ощущали на себе реалий недавнего прошлого. Они не знали, в каком положении находилась Грузия всего несколько десятилетий назад, когда «отцы» были ещё «сыновьями» и видели свою страну разделённой между Османской Турцией и Ираном.

Новое поколение знало об этом лишь по учебникам и историческим трактатам, но не могло прочувствовать этого опыта на собственном теле. Поэтому и чувство несправедливости, и осознание патриотического долга воспринимались по-разному — через разные ракурсы исторической памяти.

Критическая позиция Ильи Чавчавадзе доходила до того, что в вольном переводе «Мцыри» Лермонтова он изменил изначальную мысль поэта о «дружественных штыках». Вместо благодарности за принесённую «благодать» он пожелал, чтобы она сторицей вернулась тем, кто её принёс — русским. Такую интерпретацию роли русского штыка однозначно воспринять сложно, особенно если смотреть на неё с прагматической точки зрения.

Чавчавадзе не был политиком, и его мышление было сугубо моральным. Его цель — добиться максимальной свободы для родины — безусловно, заслуживает уважения. Но означало ли изгнание русских штыков автоматическое обретение свободы? Уже через несколько лет сначала турки, затем немцы, а потом и англичане наглядно продемонстрировали верность поговорки: свято место пусто не бывает. Россия не была единственным источником давления. Стремление к Западу, по сути, означало лишь смену одних штыков на другие.

Именно в этом проявлялась политическая незрелость Чавчавадзе — его идеи, как ни благородны они были по духу, оставались в значительной мере утопическими.

Национальная идея — словно джинн: её легко выпустить из бутылки, но очень трудно загнать обратно. Её приятно пропагандировать, но ею крайне трудно управлять. Пока внешняя сила сдерживает конфликты между соседними народами, напряжённость заморожена. Но стоит ей исчезнуть — и начинается кровавый хаос, который часто некому остановить.

Трагедия прервала жизнь Ильи Чавчавадзе за 21 год до провозглашения независимости Грузии. Интересно, какой была бы его политика, включая национальный вопрос, если бы он дожил до этого момента? Легко, оглядываясь назад, критиковать социал-демократов, пришедших к власти в 1918–1921 годах. Но смог бы даже столь уважаемый писатель и мыслитель, как Чавчавадзе, изменить ход событий? Смог бы он остановить националистическую анархию, охватившую Закавказье после падения царской власти?

Сразу после провозглашения независимости в регионе вспыхнули межнациональные конфликты: армяно-грузинская и армяно-азербайджанская войны. Какую позицию занял бы Илья в этих спорах? Смог бы он предотвратить кровопролитие?

История не любит сослагательного наклонения, и я не ставлю целью ответить на столь щекотливый вопрос. Я затронул его лишь для того, чтобы попытаться предварительно оценить пределы применимости национальной идеологии в реальной политике.

Национальный вопрос в биографии Сталина занимает особое место и заслуживает отдельного изучения. Пока лишь подчеркну: в Грузии к фигуре Сталина нередко относятся негативно — именно потому, что считают его недостаточно патриотичным. Такая оценка имеет свою теоретическую подоплёку: как мы увидим далее, в советской Грузии существовала радикально националистическая группа, которую возглавлял Буду Мдивани.

Именно эта часть грузинских большевиков воспринимается многими как более «национально ориентированная», в то время как Сталин, назвав группу Мдивани национал-уклонистами, выступил против неё. Его подход был ближе к интернационализму, чем к ультранационализму. И именно этот факт часто ставят ему в упрёк.

Разница между теорией национализма и его практикой — огромна. И, как видно, Сталин это прекрасно понимал. Какая из идеологий — национализм или интернационализм — более справедлива, вопрос настолько условный, что любой теоретик способен доказать правоту именно своей позиции. Трудно сказать, как сам Сталин оценивал национальную идею, но совершенно точно — его выбор в пользу марксизма нельзя назвать нелогичным, несправедливым или морально неоправданным.

Тем более что Сталин, несмотря на отсутствие внешней демонстрации патриотических чувств, на деле не проявлял пренебрежения к своей родине. Напротив, как мы увидим далее, он принёс Грузии стабильность и развитие, не вдаваясь в показную национальную риторику. Его политика в национальном вопросе оказалась более прагматичной и справедливой, чем у его оппонентов.

Можно ли утверждать, что мировоззрение Сталина противоречило мировоззрению Ильи Чавчавадзе? Вряд ли. Маловероятно, что, перейдя к практической политике, национальная программа Чавчавадзе приняла бы столь радикальные формы, какие предлагали Буду Мдивани и его сторонники. Его позиция, несмотря на патриотическую окраску, оставалась умеренной и прежде всего морально-этической, а не политически агрессивной.

Что касается отношений между Сталиным и Чавчавадзе, в этом вопросе существует некоторое поле для спекуляций, особенно в связи с обсуждением возможной причастности молодого Кобы к убийству писателя. Однако эти версии не имеют серьёзных оснований и поддерживаются лишь самыми экстравагантными историками. Более обоснованным представляется другое: уважение, которое молодой Иосиф Джугашвили, известный как Сосо или Сосело, испытывал к великому грузинскому писателю.

Своим поэтическим даром Сосело сумел обратить на себя внимание Ильи Чавчавадзе — на тот момент уже признанного классика и «некоронованного царя» грузинской литературы. В результате одно из его стихотворений было опубликовано в газете Чавчавадзе, причём сразу на первой полосе. Конечно, трудно всерьёз судить о поэтических способностях юного Сталина, но сам факт публикации говорит о внимании и, возможно, симпатии со стороны Ильи.

Их сотрудничество оказалось недолгим, но образ Чавчавадзе, без сомнения, остался в сердце будущего революционера. После трагической гибели писателя Сталин посвятил ему проникновенное стихотворение, в котором выразил искреннюю скорбь и благодарность за служение родине.

Не менее красноречивым доказательством отношения Сталина к личности Ильи Чавчавадзе являются его действия уже в зрелом возрасте, после революции. В 1920–30-х годах имя Чавчавадзе, как и многих представителей старой грузинской интеллигенции, начало уходить в тень. Однако именно по личной инициативе Сталина память о нём была восстановлена, и он вновь занял достойное место в грузинской культуре.