заза цквитария – Сталин. Становление государства (страница 6)
Эти слова вполне мог бы сказать и Сталин — и был бы прав, ведь его реформы сопровождались и кровью, и потом. Но если бы эта фраза действительно принадлежала генеральному секретарю, его бы вновь обвинили в тирании и нарушении элементарных прав человека. Однако автор этих слов — Уинстон Черчилль, признанный своими же демократом и гуманистом. Английскому Премьеру прощают многие кровавые планы, просто потому, что все его жертвы признаны оправданными.
Одна и та же фраза, произнесённая разными людьми, воспринимается по-разному не из-за контекста, а потому что политическая спекуляция заранее подготавливает читателя к тому, как отличать «добро» от «зла», исходя из конъюнктурной морали.
Остаётся большой вопрос — действительно ли война Черчилля требовала таких жертв, пусть даже и сравнительно небольших? Его страна понесла их благодаря недальновидной политике своего ього же Черчилля, а не Чемберлена, как принято указывать.
Что касается Сталина 1930-х годов, то можно с уверенностью сказать: он стоял перед вызовом куда более сложным, чем тот, что стоял перед Черчиллем. Советский лидер охарактеризовал ситуацию так:
Это утверждение не было преувеличением. Борьба для страны шла за выживание - и не известно, как сложилась бы европейская коалиция, если бы Сталин не принял меры к укреплению государства.
Для достижения цели в первую очередь требовался талант организатора, которым Сталин был наделён с лихвой. За годы работы на различных постах он сформировался как кабинетный работник, не особенно утруждающий себя проверкой дел на местах. Однако именно это качество способствовало успеху — потому что только плановая, системная работа могла дать положительный результат.
Кроме того, Сталину помогал и его разносторонний ум — он легко вникал в суть технических вопросов, чем облегчал работу тем, кто непосредственно осуществлял ту или иную деятельность. Конечно же, он не был чудотворцем, и поскольку страна взялась за дело беспрецедентного масштаба, ошибки сопровождали строительство неизбежно. Чем масштабнее проект, тем серьёзнее могут быть и ошибки.
Плановая экономика была единственным верным инструментом для достижения цели, и именно поэтому ещё в 1928 году, до разгрома бухаринской школы, правительство приступило к реализации пятилеток. Их задачей было определить рамки строительства и обеспечить их административным ресурсом. Это был пик той самой плановой экономики, которую в своё время проповедовали Преображенский и Троцкий. Экономика окончательно перешла на административное регулирование, вытеснив последние элементы свободного рынка. НЭП, который не принёс стране желаемых результатов, был окончательно похоронен.
Однако на старте радикальных реформ звучали не только пессимистические нотки. НЭП всё же предоставил государству ценный, пусть и сомнительный, ресурс — дешёвую рабочую силу, которая на первых порах даже должна была заменить дорогостоящее оборудование. Благодаря массовой пропаганде (в качестве которой коммунисты никогда не страдали), почти вся молодёжь воспылала энтузиазмом и была готова проливать и пот, и кровь ради достижения великой цели.
Такое количество дешёвой рабочей силы было не столько заслугой большевистской идеологии, сколько следствием высокой безработицы, с каждым годом набиравшей обороты в период НЭПа. Энтузиазм подстёгивался ощущением безысходности: большинство понимало, что другого выхода просто не существует, и ждать уже нечего.
Не лучше была ситуация и в деревне, где благодаря свободному рынку усилилась дифференциация крестьянства. Говоря языком ленинских формул, там складывалась почти революционная ситуация: богатые богатели, бедные нищали. От нужды и голода беднейшие слои сельского населения массово уходили в города, пополняя резервы строителей новой системы.
Но дешевая рабочая сила была лишь почвой, на которой предстояло вырастить плоды будущего благосостояния. Идея сама по себе не могла построить промышленность — для этого требовались деньги. Много денег. А их не было. Какой бы ни был энтузиазм у народа, на одном энтузиазме сыт не будешь — нужен был хлеб. А хлеб был в деревне.
При этом сама деревня отставала от Запада на столетие, и объёмы урожая были соответствующие. Чтобы крестьянин давал урожай, необходимый для нужд страны, деревню следовало модернизировать — обеспечить тракторами и сельхозтехникой. Но для этого нужно было построить промышленность. А для строительства промышленности требовалась главная валюта государства — хлеб.
Круг замыкался. Выхода не просматривалось.
Дефицит валюты был настолько острым, что правительство было готово идти на крайние меры, не брезгуя даже распродажей культурных ценностей, накапливавшихся веками. Так, в 1929 году было принято решение продавать за рубеж шедевры из Эрмитажа. Для этого было создано специальное агентство — «Антиквариат», которое за время своей деятельности реализовало более 40 произведений искусства мирового уровня. Это нанесло сильный удар по престижу страны, и ещё более болезненный — по её культурному наследию.
Можно ли оправдать столь солдафонский подход к государственным интересам, особенно учитывая, что полученные от таких сделок деньги были лишь каплей в море индустриализации?
В юриспруденции существует понятие «крайней необходимости» — когда действия, в обычных условиях неприемлемые, не признаются преступлением, если они направлены на предотвращение более значительного ущерба. В политике эта логика применяется ещё шире, поскольку защита государственных интересов зачастую оправдывает даже такие поступки, которые в иной ситуации могли бы показаться недопустимыми.
В данном случае построение системы экономики, способной обеспечить независимость государства, требовало жертв — и оправдывало средства.
К тому же, советское правительство было далеко не первым, кто шёл на подобные меры ради достижения определённых целей. Вспомним хотя бы Францию, просвещённую и цивилизованную, чья гордость — Людовик XIV, «король-солнце», — вошёл в историю как покровитель искусств. Версаль, построенный при нём, стал шедевром мировой архитектуры. Однако, когда король начал войну против Аугсбургской лиги, он распродал убранство зеркального зала ради финансирования военных расходов. Причём война была захватнической, а не жизненно необходимой для Франции.
Или — Пётр I, расплавлявший колокола на пушки во время Северной войны. Когда звучат пушки, время заботиться о культуре не наступило.
Таких примеров в истории — масса. И если они не оправдывают действия Сталина, то, по крайней мере, объясняют логику его поступков. Тем более, что сам Сталин, по просьбе работников Эрмитажа, инициировал прекращение распродажи культурных ценностей. Это даёт основание считать, что такие меры были вынужденными.
Настоящей трагедией того периода было не столько то, что распродавалось культурное наследие, а то, что это почти не дало эффекта. Государство остро нуждалось в первичном капитале, а по сути, существовал только один источник — деревня, производившая хлеб. Чтобы обеспечить индустриализацию, необходимо было взять под контроль механизм управления этим ресурсом.
Однако здесь возникала главная проблема: крестьянин — будь то кулак или даже середняк — не хотел оплачивать развитие города из своего кармана. А именно так он воспринимал желание государства развивать тяжёлую промышленность.
Невозможно не согласиться с Юрием Емельяновым, который охарактеризовал возникшие отношения между городом и деревней как гражданскую войну между рабочим и крестьянином. Октябрьская революция со всей своей классовой идеологией не смогла добиться главного — чёткого размежевания классов. Если аристократия и в городе, и на селе была устранена, то провести разграничение между победителями по классам оказалось невозможным. Главное — не удалось сохранить баланс между различными слоями населения и найти ту золотую середину, на которой можно было бы выстроить общественное равновесие.
Равенство классов, которого, как утверждали большевики, они стремились добиться, оказалось иллюзией. У победивших «трудящихся» классов — рабочих и крестьян — обнаружились не меньшие противоречия, чем у прежних антагонистов. Самым утопичным в марксистской идеологии оказался её центральный постулат — социальное равенство, которое удалось реализовать лишь формально.
НЭП лишь усугубил кризис на селе, поскольку не устранил главную проблему — социальное неравенство между крестьянами. Освобождение деревни от помещиков вовсе не означало освобождения самих крестьян. Место помещичьей аристократии заняли зажиточные крестьяне, кулаки, которые заботились, в первую очередь, о собственном благополучии — зачастую в ущерб своим бывшим товарищам по несчастью.
О каком-либо социальном равенстве речи быть не могло, и при той государственно-экономической модели, которую выстраивали новые власти, оно было попросту невозможным. Хотя бы потому, что государство не контролировало ту социальную группу, которая владела основным стратегическим ресурсом — хлебом.