заза цквитария – Сталин. Становление государства (страница 7)

С лёгкой руки перестроечных историков и публицистов кулаки стали представляться жертвами несправедливости, якобы трудолюбивыми крестьянами, создавшими своё благосостояние собственным потом, а не угнетением. В этой версии событий кулак — это опора деревни, кормилец всей страны и даже Европы, в то время как советская власть бессмысленно боролась именно с наиболее прогрессивной частью сельского населения, якобы подрывая тем самым само сельское хозяйство.

Но этот миф, будто Россия «кормила всю Европу», слишком приукрашен, чтобы быть правдой. Безусловно, Российская империя играла значимую роль на мировом хлебном рынке, завоевав крупные экспортные позиции. Однако внутри страны часто не хватало продовольствия, и бывали случаи, когда Россия была вынуждена покупать у Европы то же зерно, которое ранее сама же и продала. Это не было исключением — такая логика полностью соответствовала принципам свободного рынка, хотя и противоречила здравому смыслу.

Идеализация кулаков в постсоветском сознании была настолько искусственной, что откровенно искажала реальность. Достаточно начать с того, что кулаков не любили ни до, ни после революции. Даже само слово «кулак» указывало не на трудовые мозоли, а на символ насилия и гнёта. Об этом говорит и другое народное прозвище — мироед. В глазах простого крестьянина кулак воспринимался не как труженик, а как угнетатель.

Почему к кулакам относились с неприязнью, становится понятно, если учесть, что источником их богатства чаще всего был не честный труд. Самое безобидное, чем они занимались, — это сдача в аренду земли и инвентаря. Но основным источником дохода было ростовщичество — то есть выдача денег под проценты. Именно это превращало кулака в отдельный, замкнутый социальный слой, имевший противоположные интересы по отношению к остальной части деревни.

Благодаря финансовой активности кулаки сконцентрировали в своих руках огромный объём капитала, зачастую сравнимый с помещичьим. Они стали фактическими хозяевами деревни, накладывая тяжёлое финансовое бремя на своих менее удачливых соседей. До революции кулаки составляли всего около 15% сельского населения, но контролировали непропорционально большую часть всех материальных ресурсов — включая землю. Это и стало основой глубокого социального неравенства в деревне.

После Октябрьской революции новое правительство избавилось от старой, помещичьей аристократии. Логично было бы передать землю в руки крестьянам. Однако на деле произошло лишь видимое перераспределение. Помещикам на смену пришла новая сельская буржуазия — кулаки. Причём эта буржуазия была более прочной, влиятельной и сплочённой, чем городская.

После суровых лет военного коммунизма и разгрома крестьянских мятежей (включая «банды» Антонова) последовали сытые годы НЭПа. И именно в этот период кулак достиг пика своего влияния — не только как экономическая сила, но и как власть в собственной вотчине.

Свободный рынок, фактически господствовавший в годы НЭПа, прежде всего дал свободу кулакам. Если в городе советская власть контролировала банки, то в деревне ростовщичество процветало. Несоответствие кулацкой системы с советской властью было особенно заметным: новая идеология отвергала эксплуатацию человека человеком, тогда как эксплуатация крестьянина кулаком была очевидной.

Проблема заключалась не только в материальной разнице, но и в том, что кулак использовал наёмный труд — чаще всего батраков. Таким образом, на селе была выстроена жёсткая иерархия, на вершине которой стоял зажиточный хозяин. Учитывая специфику ростовщичества, недостаточно было просто выдать деньги под проценты — нужно было эти проценты ещё и выбить. Это требовало определённой организации, особенно в условиях, когда банковская система была монополизирована государством.

По сути, деятельность кулака находилась вне закона, и на поддержку судебной власти он рассчитывать не мог. Такая «бездеятельность» государства вынуждала его выстраивать собственную "судебно-исполнительную" систему, состоявшую из подкулачников — зависимых людей, как правило, из числа родственников, находящихся у него на содержании.

На деревне возникла своеобразная система римской клиентелы, где клиент был связан с патроном экономически и политически. Удалённость от центра и слабость вертикали власти лишь способствовали этому: кулак держал местные власти поближе к себе, используя их в собственных интересах. Именно против этой системы и было направлено Особое постановление 1929 года, ударившее не только по кулакам, но и по местной партийной и административной элите, тесно с ними связанной.

Однако даже несправедливость социального устройства не была главным мотивом для начала политики коллективизации. Кулачество мешало техническому переоснащению деревни. Разумеется, кулак осознавал важность техники и использовал её — но широкого распространения допускать не хотел. Машины могли сократить дистанцию между ним и бедняками, что его явно не устраивало. Кулак использовал технику выборочно, сочетая её с дешёвой рабочей силой. Такое ограниченное развитие было выгодно ему, но не выгодно государству.

Правительство предпринимало попытки ограничить закупку техники кулаками, в частности тракторов, но добиться значительных успехов не удавалось. В то же время, именно техника была ключом к модернизации сельского хозяйства, без которой невозможно было говорить о стабильных хлебозаготовках.

Если быть честным, всё началось с деревни. В 1927 году крестьяне перешли к саботажу: начали прятать зерно. Сталин прибег к «особым мерам» лишь тогда, когда столкнулся с провалом хлебозаготовок. Эти меры, по сути своей — ограниченного и краткосрочного характера, не могли решить системную проблему.

Выход Москва увидела в массовой коллективизации. У неё было две цели — экономическая и политическая. Об экономической составляющей уже было сказано: деревня должна была финансировать индустриализацию.

С политической частью всё было сложнее.

События 1927 года ясно показали, что централизация, столь необходимая для строительства крепкого государства, почти не коснулась деревни. Революция была рабочей, и потому партийная нагрузка ложилась на города. Там партийные ячейки, профсоюзы, комсомолы и прочие структуры позволяли держать население под контролем. На селе же влияние партии было ничтожным, и тому были объективные причины.

Во-первых, городское население имело больше контакта с современной жизнью. Как бы низок ни был уровень образования рабочего, он всё равно существенно превосходил уровень крестьянского. Во-вторых, парадоксально, но промывать мозги образованному человеку легче, чем невежественному. Именно поэтому городского жителя оказалось проще убедить в марксистской «научности», в светлом будущем, в величии пролетариата и атеизме.

Это может звучать странно, но практика показывает, что абстрактное мышление — привилегия не всех. Человек, занятый физическим трудом, просто не имеет времени на философствование. А если всё-таки начинает думать об идеях, то, как правило, отрывается от деревни. Не потому, что его не принимает община, а потому что он сам тянется к интеллигенции. Две прочитанные книги внушают уверенность, что мир можно и нужно изменить — и делать это следует с городских баррикад, а не из-под сохи.

Урбанизация — то есть отток населения из деревни в город — всегда была естественным процессом. А вот обратная миграция — редкость. Крестьянин в городе адаптируется быстрее, чем интеллигент в деревне. Для последнего сельская жизнь — крепость, неприступная и непонятная. Он объясняет непонимание крестьян их невежеством, а крестьяне, в свою очередь, быстро осознают, что пришедший их «просветить» человек ничего не смыслит в жизни деревни.

Так было с народниками, которые, надев крестьянскую одежду, решили, что этим их интеграция завершена. Вдохновлённые книгами о «мудрости народа», они были шокированы тем, что не смогли донести до крестьян даже простейшие идеи классовой теории. Для крестьян они были городскими бездельниками, пытавшимися учить жизни тех, кто знал её лучше них.

В конце 1920-х годов началась новая волна "народничества", но она радикально отличалась от попыток XIX века. Это уже было не идеологическое движение, а политическая мобилизация, направленная на ликвидацию сельского самоуправства и полное подчинение деревни интересам государства.

Для реализации политики на деревне партия направила сначала 11 000, а затем ещё 25 000 рабочих-коммунистов, якобы для того, чтобы привнести в деревню просвещение и образование. Однако довольно скоро стало ясно: за фасадом образовательной миссии скрывалось стремление покорить деревню и установить над ней контроль.

Сталин всё более проявлял себя как государственный деятель макиавеллистского типа, для которого цель оправдывает средства. Цель была определена, а более мягких путей её достижения уже не существовало.

Разумеется, Сталин понимал, что тридцать тысяч рабочих не могли принципиально изменить атмосферу в деревне, где жили сотни миллионов крестьян. Но их задача заключалась не в этом. Они должны были создать плацдарм для последующего наступления на кулачество, стать точкой опоры для власти. Партия нуждалась в внутренней опоре в самой деревне, и такую опору можно было найти только в случае, если бы Сталин сумел убедить крестьян, что им выгодна фактически гражданская война внутри их собственной среды.