заза цквитария – Сталин. Становление государства (страница 5)
Политические последствия оцениваются, как правило, с позиций политических приоритетов того, кто делает оценку. Все эти компоненты — цифры, эмоции, политика — объединяются тогда, когда возникает желание объяснить несправедливость произошедшего. И чем более условно само понятие справедливости, тем более условно и влияние цифр на восприятие этой справедливости.
Ощущение несправедливости порождает своеобразный «синдром жертвы», когда каждый стремится представить себя пострадавшим и, как следствие, получить право на возмездие за понесённые обиды. Двойные стандарты в этом случае работают особенно ярко: каждая страна и каждый человек имеют, что предъявить другому.
Как известно, чем больше несправедливость, тем больше моральное право обличать её. Но возникает парадокс: оказывается, что количество жертв, принесённых ради того или иного результата, не всегда является определяющим фактором. Иногда жертва принимается вполне даже благосклонно.
Связано это с господствующим в то или иное время мировоззрением, которое формирует образ палача и жертвы. В нашем мышлении всегда находится место для оправданной жертвы — той, которую требует государственный интерес. В этом случае даже количество жертв и способ их принесения на алтарь не имеют определяющего значения.
Чтобы проиллюстрировать эту мысль, обращусь к практике и приведу живые свидетельства из истории Грузии.
Хорошо известно, в каком тяжёлом положении находилась страна в момент восшествия на трон Давида IV. Параллельно захватническим действиям турок-сельджуков, внутреннее положение дестабилизировала местная знать. Известно также, какими методами боролся с зарвавшейся аристократией царь, не брезговавший ради достижения целей применять репрессивные меры. В интересах государства он использовал и плаху, и кол, и увечья.
Не менее жёстко действовал и его потомок — царь Георгий V, также подавлявший деструктивную деятельность знати. Цвет грузинской аристократии он пригласил к себе на пир и в один день избавил от них и себя, и страну. Несмотря на то, что в обоих случаях в жилах жертв текла грузинская кровь, и действия царей с моральной точки зрения оправдать трудно, первый вошёл в историю как Строитель, а второй — как Блистательный. Таким образом, потомки отметили их заслуги перед отечеством. Жертвы, принесённые этими царями, были признаны оправданными, потому что в итоге они дали стране позитивные плоды.
Такое мировоззрение формировалось веками: нас приучили к мысли, что в государстве существуют конструктивные и деструктивные силы. И нам уже разъяснили, кто действовал в интересах государства, а кто — против. Но если бы колесо истории повернулось немного иначе, и к власти пришли бы представители известнейших противников Багратионов — Багваши, соотношение жертвы и палача изменилось бы радикально.
Липарит Багваши вполне мог сменить династию Багратионов и, возможно, тоже проводить политику в интересах государства. Сумей он это сделать, история могла бы запомнить Давида не как Строителя, а как тирана и кровопийцу.
Когда речь заходит о «прогрессивном» кровопролитии, совершённом ради великой цели, число жертв перестаёт быть значимым. Но когда посягают на привычное для нас добро, жертвы внезапно приобретают фантастические масштабы.
Приведу ещё один маленький пример манипуляции цифрами и чувствами.
Евангелие передаёт известную историю об избиении младенцев в Вифлееме. Несмотря на то, что автор не указывает точного числа убитых, церковь называет конкретную цифру — 14 000 младенцев. Думаю, это нереалистичное число: сколько бы людей ни прибыло в город для переписи, собрать в Вифлееме того периода столько младенцев — да и просто жителей — было бы невозможно.
Очевидно, церковь сознательно преувеличила масштаб трагедии, чтобы подчеркнуть жестокость и без того жестокого Ирода. Какими бы благими намерениями она ни руководствовалась, здесь мы наблюдаем явную спекуляцию числами, которая делает саму церковь ещё более жертвенной в глазах верующих.
Однако подобная спекуляция не всегда работает во благо. Когда настала эпоха атеизма, известный безбожник Лео Таксиль использовал тот же приём жонглирования цифрами — но уже против самой церкви, обвинив её во лжи. Таким образом, число, призванное укрепить веру, со временем обернулось против неё.
В нашей книге проблема чувств и чисел будет проходить красной нитью. Она затронет такие темы, как коллективизация, индустриализация, так называемый голодомор, масштабы репрессий, жертвы войны и многое другое. Я постараюсь не ставить цифры во главу угла, оценивая деяния прежде всего с точки зрения политической необходимости. Для меня важно не столько количество жертв, сколько ответ на вопрос: оправданы ли были жёсткие меры, приведшие к этим жертвам, и можно ли было их избежать?
В то же время мы не раз столкнёмся с фактами недобросовестного использования чувств и чисел, и сможем убедиться, что применялись они не для установления истины, а ради достижения политических целей — причём не столько против Сталина, сколько против СССР.
Мы увидим, что искусственные цифры впервые появились в пропагандистских буклетах и статьях со стороны главного врага страны — фашистской Германии — и позднее перекочевали в США. Там они стали выглядеть более «тяжеловесно» лишь потому, что те же аргументы, которыми жонглировали нацисты, превратились в «выводы» сенатских комиссий и журналистских расследований.
В своих оценках я постараюсь опираться на политические и экономические итоги реформ. И эти оценки, как минимум, будут выглядеть неоднозначно.
Замкнутый круг
Если давать цифровую оценку началу индустриализации, то без преувеличения можно сказать, что цифра, от которой отталкивались строители будущей промышленности, почти приближалась к нулю. Ситуацию усугубляло и то обстоятельство, что прибавить к этой цифре практически было нечего — почти не существовало не только предприятий, но и тех необходимых атрибутов, с помощью которых эти предприятия предстояло построить.
Поэтому в первую очередь нужно было думать о создании средств производства, а уже затем — о продуктах производства. Это подразумевало особое внимание к станкостроению и машиностроению.
Само собой разумеется, что государство ещё до революции встало на путь индустриализации — иначе и быть не могло. Уже при Петре было очевидно, что Россия в техническом развитии серьёзно отстаёт от Запада. Он всеми силами стремился к модернизации страны, но, несмотря на усилия как его, так и его преемников, промышленная революция в Европе лишь увеличивала разрыв между Россией и остальным миром. Ключевым тормозом развития на протяжении столетий оставалось крепостное право, ставшее хроническим заболеванием. Даже его отмена не привела к качественному рывку в техническом прогрессе.
Экономический подъём конца XIX — начала XX века действительно стал шагом вперёд, но только по сравнению с самой Россией. Несмотря на явный сдвиг, страна не приблизилась существенно к уровню промышленно развитых государств. Строительство нескольких десятков заводов и фабрик, сосредоточенных в основном вблизи столиц, и одной железнодорожной линии на Дальний Восток не могли повлиять на общее отставание. Более того, масштаб промышленного развития не соответствовал ни размерам страны, ни её насущным потребностям.
Это технологическое отставание приводило к экономической зависимости от Запада, что несло потенциальные угрозы. Через концессии на территории России технически развитые страны фактически получали контроль над её экономикой. Продолжение такого курса грозило превращением России в сырьевой придаток капиталистического мира.
Гражданская война и вовсе свела на нет усилия предыдущих лет и нанесла разрушительный удар по экономике страны.
Масштабные планы, составленные в конце 1920-х годов с целью создания независимой экономической системы, не внушали особого оптимизма. Они были настолько грандиозными, что на фоне нищеты казались невыполнимыми, ведь у страны просто не было ресурсов для их реализации. Именно это вызывало пессимизм у Бухарина, который критиковал пятилетние планы, доказывая, что они обречены на провал. По сути, он предлагал сдаться на милость западному капиталу, скрывая эту капитуляцию под идеей мировой революции.
Однако и опасения Бухарина не были лишены оснований. Строительство крупных гидроэлектростанций, металлургических заводов, фабрик и других объектов приходилось вести почти на энтузиазме, с применением примитивных инструментов и без достаточного количества квалифицированных кадров. Кадровый голод был одной из главных проблем: специалистов царской школы хватило бы разве что на 10% от потребностей.
Это действительно был титанический труд, и вынести его было под силу далеко не каждому. Не было никакой гарантии, что он завершится успешно. Провал сталинской политики привёл бы к полному разложению страны и её подчинению другим государствам. Сталин это прекрасно понимал — как понимал и то, что добиться результата без жертв будет невозможно. Единственное, что оставалось неясным — это масштабы этих жертв. Они могли быть оправданы только в том случае, если задуманное удастся реализовать в полном объёме.