заза цквитария – Сталин. Становление государства (страница 25)

Коллективизация, какой бы болезненной она ни была, поставила точку в вековой войне между деревней и городом. Это позволило России сделать огромный рывок вперёд и выйти из западной экономической кабалы.

Было ли это строго марксистским, капиталистическим или неэповским решением — не так уж важно. Главное, что оно исходило из интересов государства.

Никто не выразил политический итог коллективизации столь ярко, как один из самых ярых противников Сталина — Уинстон Черчилль. Ему приписывают знаменитую фразу:

«Сталин принял Россию с сохой, а оставил её с атомной бомбой».

До сих пор ведутся споры, действительно ли он это сказал, или фраза была приписана ему позже. Но, как бы то ни было, она в точности передаёт суть произошедшего. В ней отражён разительный контраст между положением страны в начале реформ и её состоянием на момент смерти Сталина.

Для современников того времени, наблюдавших за СССР как за «отсталой страной с азиатским деспотизмом», этот контраст был по-настоящему шокирующим. Именно поэтому он до сих пор вызывает столько споров.

Статистика. Голод. Демократия

«Тот, кто живёт в стеклянном доме,

не должен бросаться камнями в других.»

Роберт Льюис Стивенсон

«Оцифровывание» человеческой трагедии всегда играет двоякую роль. С одной стороны, романтика цифр убивает художественность трагедии, превращая ее в сухую статистику. С другой — грандиозные цифры жертв гипнотически воздействуют на слушателя, вызывая протест, ярость и желание восстановить справедливость. Одно дело жонглировать цифрами в экономических вопросах — они скорее вызывают скуку, чем побуждают к размышлению. Совсем другое — когда за шестизначными или даже семизначными числами стоят человеческие жизни.

Известную благодаря Ремарку фразу «Смерть одного человека — трагедия, смерть миллионов — статистика» фантазия А. Рыбникова приписала Сталину. Он таким образом стремился демонизировать его образ, сделав из него бессердечного тирана. Как бы цинично ни звучала эта фраза, подобная статистика удобна для достижения политических целей и спекуляций на «нужных» цифрах.

Обойти стороной число жертв коллективизации тем, кто на этих цифрах строит антисталинские аргументы, было бы преступной халатностью. Поэтому эти цифры должны были быть не просто большими, а колоссальными. Благодаря разного рода «достоверным» доказательствам, число жертв коллективизации традиционно колеблется около 10 миллионов — и скорее склонно к увеличению, чем к уменьшению.

О происхождении таких цифр я расскажу ниже, а пока, чтобы не стать жертвой спекуляции, предоставлю слово исследователю, считающемуся самым компетентным специалистом по статистике сталинского периода — Виктору Земскову.

К нему нам придется обратиться и позже, когда речь зайдет о числе жертв сталинских репрессий. Именно ему предложили «прибавить» и «отнять» цифры, чтобы получить удобное для того времени число. Но, как видно, с задачей он справился, руководствуясь не эмоциями, а разумом. Это вызвало недовольство тех, кто надеялся увидеть огромные числа.

Что касается жертв коллективизации, вопрос гораздо сложнее, чем кажется. Под «жертвами» часто понимают не только физически уничтоженных, но и всех, к кому были применены хоть какие-то репрессивные меры. Исходя из этого, Земсков делает следующее заключение:

«Широко распространенное в западной советологии утверждение, что в годы коллективизации 1929–1932 погибло 6–7 миллионов крестьян (в основном кулаков), не выдерживает критики. В 1930–1931 годах в «кулацкую ссылку» было отправлено немногим более 1,8 млн. человек, из которых к началу 1932 года оставалось 1,3 млн. Убыль в 0,5 млн. объясняется смертностью, побегами и освобождением «неправильно высланных». В 1932–1940 годах в ссылке родилось 230 258 человек, умерло 389 521, бежало 629 042 и возвращено из бегства 235 120 человек. Причём с 1935 года рождаемость стала выше смертности: в 1932–1934 годах родилось 49 168 и умерло 271 367, а в 1935–1940 — 181 090 и 108 154 соответственно.

В научной и публицистической литературе нет единства по вопросу, считать ли раскулаченных крестьян жертвами политических репрессий. Раскулаченные делились на три категории, и их общее число варьируется от 3,5 до 4 миллионов (точные данные пока установить сложно). Следует отметить, что кулаки первой категории (арестованные и осуждённые) включены в статистику политических репрессий. Спорным является вопрос по кулакам второй категории, направленным на спецпоселение под надзором НКВД, что по сути было политической ссылкой. Кулаков третьей категории, избежавших ареста и ссылки, нет оснований считать жертвами политических репрессий. Аналогично, помещиков, лишённых собственности в 1918 году, к жертвам репрессий можно отнести лишь тех, кто был арестован и осуждён.

Мы изучили весь комплекс статистики отдела спецпоселений НКВД-МВД СССР. Согласно этим данным, в 1930–1940 годах в «кулацкой ссылке» побывало около 2,5 млн человек, из них 2,3 млн — раскулаченные крестьяне, около 200 тыс. — «примесь» из городского деклассированного и другого сомнительного элемента. За этот период умерло приблизительно 600 тыс., большая часть — в 1930–1933 годах. В связи с этим известное и часто цитируемое утверждение У. Черчилля, что Сталин якобы назвал 10 млн высланных и погибших кулаков, следует воспринимать как недоразумение».

Говоря о раскулачивании, не будем забывать, что в стране было два этапа этого процесса: первый — в начале 30-х годов, второй — в 1937–1938 годах, во время Большой чистки. Раскулачивание в период коллективизации и преследование кулаков во второй половине 30-х имели разную природу и мотивы.

Главным мотивом первой волны раскулачивания было противодействие деятельности кулаков, которая наносила вред коллективизации. Во второй половине 30-х годов их преследование носило сугубо политический характер. К тому времени коллективизация уже была завершена, и кулаки воспринимались как потенциальная «пятая колонна».

Кроме того, если говорить о числе жертв, следует признать, что оно частично дублировалось за счет тех, кто после первой волны раскулачивания самовольно возвращался из мест поселения и повторно подвергался репрессиям. Таких было немало.

Если временно отойти от цифр и обратиться к моральной стороне вопроса, то некоторые примеры раскулачивания указывают, что процесс был не таким бесчеловечным, как его часто изображают. Те ужасы, которые описал в своем письме Шолохов, действительно имели место, однако носили они несистемный характер и чаще были связаны с ответной борьбой крестьян.

Правда, условия в местах ссылки, куда отправляли раскулаченых, не были курортными — что неудивительно. Однако они и не были настолько невыносимыми, чтобы признать их нечеловеческими. Более того, невозможно утверждать, что власти сознательно создавали условия, не соответствующие потребностям ссыльных. Об этом свидетельствует, например, факт того, что уже в 1935 году рождаемость в местах поселения превысила смертность.

В качестве примера того, что кулаки не были полностью бесправными и забитыми людьми, оставаясь частью общества, можно вспомнить историю семьи первого президента России Бориса Ельцина. Его дед Игнат был кулаком, использовал труд батраков и владел собственной мельницей. Раскулачен он был в 1930 году.

Отца будущего президента в 1934 году арестовали за антисоветскую деятельность, однако его никто не расстрелял. После ссылки он продолжил полноценную жизнь. То, что кулацкое прошлое не повлияло на судьбу будущего президента, видно хотя бы по его биографии — Борис Ельцин построил карьеру не на критике коммунизма, а в тесном союзе с этой идеологией.

То, что борьба с кулачеством не носила столь радикального характера, как ее часто преподносят, подтверждается и тем, что главная цель — уничтожение кулачества как класса — не была достигнута в начале 30-х годов. Во второй половине десятилетия власти столкнулись с тем фактом, что кулачество фактически возродилось как серьезная политическая сила.

Эта сила, на фоне грандиозного заговора против власти (о котором мы поговорим позже), представляла серьезную угрозу стране, особенно с учетом надвигающейся мировой войны. Этот факт указывает на относительную мягкость в отношении кулаков в период первой фазы раскулачивания.

Но жертвы коллективизации, какими бы несправедливыми они ни были, не идут ни в какое сравнение с жертвами «голодомора» по части эмоционального воздействия на слушателя. Здесь ситуация с численностью жертв еще более запутанная и проблематичная. Прежде всего потому, что все громоздкие цифры, превращающие голод в геноцид, зачастую взяты из воздуха и имеют ярко выраженный спекулятивный характер — они не опираются ни на один достоверный источник.

Как мы уже могли заметить, еще в свое время Геббельс и историки, считающие данный источник бесспорным, начали говорить о миллионах жертв, хотя в Советском Союзе тогда еще не было проведено никаких серьезных подсчетов. С обострением Холодной войны цифры все больше политизировались и достигли апогея после распада СССР, когда радикально настроенные украинские националисты приняли за истину именно эти надуманные данные.

Неизвестно, на каких основаниях была получена твердая цифра в 10 миллионов погибших от голода. Даже она оказалась недостаточной для президента Украины Виктора Ющенко, который увеличил эту цифру до 25 миллионов.