заза цквитария – Сталин. Становление государства (страница 24)

Отдельное место заслуживает утверждение о том, что в результате коллективизации государство лишилось лучшего слоя сельского населения — кулачества.

Прежде всего, необходимо подчеркнуть: борьба велась не с отдельными кулаками, а с кулачеством как классом, что вовсе не подразумевало их физического уничтожения. Конечно, смертные приговоры применялись, но они были скорее исключением, чем правилом, и никак не могли повлиять на общую демографическую ситуацию.

Основной формой репрессий стало выселение кулаков в отдалённые или слабоосвоенные районы страны. Тем самым одновременно достигались две цели: снижалась потенциальная угроза со стороны враждебно настроенного сельского слоя и создавались условия для освоения новых земель. Эта мера выглядит вполне оправданной, особенно если принять за веру тезис о том, что кулаки были наиболее трудолюбивыми и способными крестьянами: в новых условиях их хозяйственность могла бы принести государству ощутимую пользу.

Что касается жестокости этих мер, то даже такой критик сталинской эпохи, как Роговин, вынужден признать, что они носили временный характер. Он пишет:

«Ещё один классовый манёвр Сталина был связан с известным облегчением положения "раскулаченных" или "спецпоселенцев". Как указывалось в записке Ягоды Сталину, к январю 1932 года в спецпоселениях было расселено около 1,4 млн человек. Весной 1935 года 640 тысяч спецпоселенцев трудились в промышленности (в основном — лесной и добывающей), а 445 тысяч — в так называемых неуставных сельскохозяйственных артелях, отличавшихся от колхозов тем, что во главе их стоял комендант. С 1932 года началось снятие ограничений и предоставление гражданских прав отдельным категориям спецпоселенцев. 27 мая 1934 года было принято постановление ЦИК, восстанавливающее спецпоселенцев в гражданских правах. Однако спустя несколько месяцев Сталин одобрил предложение Ягоды дополнить это постановление положением о том, что мера не даёт права на выезд из мест вселения».

Если к этому добавить, что из спецпоселений самовольно вернулось в родные места около 700 тысяч человек, то репрессии против кулаков уже не выглядят столь чудовищными, как это порой преподносится.

Вернёмся к главному — оценке итогов коллективизации. Здесь снова обращаемся к Роговину, который делает, казалось бы, неожиданно позитивный вывод:

«Производительность труда за 1933–1937 годы увеличилась вдвое против 41 % за первую пятилетку. Начали давать отдачу реальности индустриализации. В строй вступили 4500 крупных предприятий. Валовая продукция промышленности выросла в 2,2 раза (против 2 раз в первой пятилетке), хотя численность рабочих и служащих росла в 4 раза медленнее, чем в первой пятилетке.

Успехи в развитии промышленности позволили отказаться от экспорта зерна ради закупок машин и оборудования. Советский Союз прекратил ввоз тракторов и сельскохозяйственной техники, покупка которых в первой пятилетке обошлась в 1150 млн рублей. Был также прекращён импорт хлопка, на который тогда же тратилась сопоставимая сумма. Затраты на импорт чёрных металлов снизились с 1,4 млрд рублей до 88 млн во второй пятилетке. Импорт станков сократился с 66 % в 1928 году до 14 % в 1935 году. В целом, импорт машин в 1934–1935 годах сократился в десять раз по сравнению с 1931 годом.

Прекращение импорта тракторов, автомобилей, значительное сокращение закупок промышленного оборудования и металлов позволили снизить внешнюю задолженность с 6,3 млрд рублей в 1931 году до 400 млн рублей в 1936 году.

Если в 1931–1932 годах экспорт значительно превышал импорт, то с 1934 года СССР имел активный торговый, а с 1935 года — и платёжный баланс. Этому способствовал и резкий рост добычи золота, благодаря чему в 1936 году СССР вышел на первое место в мире.

Укрепление золотовалютных резервов позволило отказаться от зарубежных кредитов и перейти к расчётам за импортные товары по предоплате. Это избавило страну от переплат, связанных с внешними займами.

Всё это свидетельствовало об обретении страной экономической самостоятельности».

Цифры и факты, приводимые Роговиным, говорят сами за себя. Казалось бы, они дают историкам возможность взглянуть на реформы Сталина объективно и даже с умеренным оптимизмом. Однако, будучи преданным троцкистскому мировоззрению, Роговин не может выйти за его рамки. А ведь Троцкий, как известно, считал Сталина не дальновидным государственником, а политическим авантюристом.

Как ни странно, сразу после утверждения об обретении страной экономической самостоятельности Роговин пытается убедить читателя в том, что в действительности страна потеряла гораздо больше. Его вывод звучит следующим образом:

«Однако сталинское руководство оказалось неспособным использовать новую благоприятную ситуацию. Не сумев поставить на службу стране выгоды международного разделения труда, оно перешло к автаркическим методам развития экономики».

Проще говоря, Роговин обвиняет Сталина в создании закрытой, изолированной экономической системы. Отчасти с этим можно согласиться — СССР действительно выбрал путь экономической самодостаточности. Но с другой стороны, в этом и заключался главный замысел коллективизации и индустриализации.

В современном мире нет «чистых» форм — ни полностью свободного рынка, ни абсолютно плановой экономики. Однако, если исходить из представления о свободном рынке как о модели, реализованной в США, то обвинения Роговина выглядят внутренне противоречивыми. С одной стороны, он утверждает, что Сталин создал независимую экономику, с другой — упрекает его за отказ встроиться в глобальную систему, в которой доминировал Запад. Присоединение к американскому или западноевропейскому рынку вряд ли сделало бы СССР сильнее — скорее, вернуло бы страну в зависимость от иностранных капиталов и интересов. Именно против этого и была направлена сталинская модель.

Что касается «альтернативных путей», которые, по мнению критиков, мог выбрать Сталин, то они все так или иначе упирались в идею мировой революции. Этой идеей были одержимы как ультралевый Троцкий, так и ультраправый Бухарин. Их подход неизбежно вёл к зависимости от Запада, от его политической и экономической поддержки. Сталин же, напротив, сделал ставку на построение суверенной национальной экономики, основанной на мобилизации внутренних ресурсов.

Что касается жесткости реформ, то и здесь всё не так однозначно. Жесткие меры применялись прежде всего в периоды кризиса и носили временный характер. Большинство исследователей сходятся во мнении, что уже в 1934 году давление со стороны власти на деревню значительно ослабло, а сама политика стала заметно мягче. Это дало основание назвать её «неонэпом».

Некоторые историки, особенно активно критикующие коллективизацию, трактуют смягчение политики как вынужденную уступку. По их мнению, Сталин испугался новой «антоновщины» — широкого крестьянского недовольства — и пошёл на попятную. Тем самым, утверждают они, именно крестьяне, а не партия, спасли страну от катастрофы.

Эта версия не выдерживает критики. Логика развития реформы говорит о чётко выстроенной последовательности шагов, а не об отступлении. Смягчение репрессивной политики началось только после того, как основные цели коллективизации были достигнуты. Борьба с крестьянством вообще и с кулачеством в частности была не самоцелью — она имела конкретные экономические и политические задачи. И, в отличие от широко распространённого мнения, никто не ставил цели уничтожить крестьянство как класс.

Главная цель состояла в подчинении деревни интересам государства. И эту задачу Сталин решил.

Коллективизация, в значительной степени, означала перераспределение ресурсов в пользу индустриализации. «Ограбление деревни» — термин резкий, но он отражает суть происходившего. Однако эта мера была временной: она должна была дать отдачу. И отдача наступила в форме механизации сельского хозяйства, роста промышленного производства, ликвидации зависимости от импорта.

Согласно цифрам, приведённым тем же Роговиным, Сталин действительно сумел механизировать село. Колхозы и совхозы остались основой сельской жизни. Попутно развивались и личные подсобные хозяйства, но от коллективного ведения сельского хозяйства никто не отказывался. Уступкой можно было бы считать отказ от всей системы коллективизации, но этого не произошло.

Невозможно обойти вниманием один из самых очевидных плюсов реформы — победу над голодом, который был постоянным спутником России на протяжении веков. До коллективизации голод случался почти каждое десятилетие. После — он стал исключением, а не правилом.

Одной из причин этой победы стало то, что государство получило возможность регулировать распределение ресурсов. Теперь в условиях неурожая зерно можно было централизованно перераспределять между регионами, предотвращая голод.

Важно понимать: природные катастрофы, засухи и неурожаи никто не отменял, и они будут случаться всегда. Но при старой аграрной системе государство не имело инструментов, чтобы эффективно справляться с такими кризисами. Сталин разорвал этот замкнутый круг, с которым не справились ни Александр I, ни Николай I, ни реформы Александра II, ни Столыпин, ни даже Ленин.