заза цквитария – Сталин. Становление государства (страница 23)

Заканчивать выводы на позитивной ноте автор не спешит и пытается свести все к «правильной» формулировке, продолжая мысль:

«Но в значительной части колхозов, из-за отсутствия у крестьян заинтересованности в труде, царили бесхозяйственность и низкая дисциплина».

К аналогичной манипуляции сознанием прибегает и сайт histerl.ru, где в заключение приводятся вынужденные плюсы, разбавленные мрачными картинами:

«...удалось наладить систему распределения продовольствия, позволившую избежать массового голода во время Великой Отечественной войны. Со временем колхозы механизировались — на поля вывели трактора и комбайны. Правда, это произошло далеко не сразу. В первые годы, наоборот, павший скот заменили люди: сами пахали, сеяли».

Все эти примеры спекуляций основаны на психологическом приёме, который называется «принцип бутерброда»: слушателю в начале и конце рассказывают удобную для рассказчика информацию, а середину, где затрагиваются менее выгодные факты, преподносят вскользь. При этом акцент делается на том, что человек лучше запоминает начало и конец повествования, а середина зачастую уходит из памяти, не оказывая существенного влияния.

Любые цифры, приводимые при рассмотрении темы коллективизации, теряются на фоне катастрофы, которую ассоциируют с утверждением тоталитарного режима, утерей традиционного уклада, исчезновением богатого населения и т.д. Однако в реальности последний аргумент — самый слабый из перечисленных. Обеднение коснулось лишь 5–7 % крестьян, то есть кулаков, тогда как остальное крестьянство осталось в выгоде и даже увеличило своё благосостояние.

Обеднение было предсказуемо: ещё до начала реформ Сталин предупреждал, что до победы индустриализации уровень жизни крестьян будет падать. По плану улучшение должно было начаться только с внедрением техники на селе.

Не менее странным выглядит утверждение об утрате традиционного уклада, которое на первый взгляд кажется очень «достоверным». Однако автор забывает объяснить, о каком именно укладе идёт речь. Сельская жизнь, несмотря на всю свою консервативность, является весьма динамичной, и частая смена традиций и укладов вовсе не является чем-то необычным. Любая страна в разные периоды развития проходит этап распада традиционной системы, что обычно связано с техническими и социальными изменениями.

Если принять во внимание, что Российская Империя отставала от мирового уровня именно в техническом развитии, и что существенный прогресс в этом направлении должна была принести именно коллективизация, то нет ничего удивительного в том, что этот процесс сопровождался ломкой традиционных порядков.

Что более важно, русский крестьянин должен был привыкнуть к ломке традиционной системы задолго до реформы коллективизации. В 1861 году произошла одна из таких ломок — отмена крепостного права, что стало серьёзным изменением традиционного уклада, который главенствовал в селе и в сознании крестьян начиная со времён Смуты. Однако и эта новая традиция оказалась недолговечной: она была вновь разрушена в 1917 году, когда большевики ликвидировали традиционный слой помещиков. На основе этой новой ломки, особенно в условиях НЭПа, сложился новый традиционный уклад, в котором главную роль сыграл кулак.

Таким образом, на протяжении нескольких десятилетий крестьянин переживал смену традиционных укладов так часто, что вряд ли успевал по-настоящему привыкнуть к старым. Говорить о какой-либо глубокой психологической травме или о разрушении основ человеческого бытия не приходится.

Однако чувства — чувствами, а цифры рисуют совершенно иную картину. Причём с разных сторон слушателям предлагают свои данные — с одной стороны, указывающие на впечатляющий успех реформ, с другой — свидетельствующие об их полном провале.

Спекуляция цифрами с обеих сторон очевидна, и потому создать единую картину довольно сложно. Особенно если учитывать, что обе стороны, делая выводы в своих интересах, стараются опираться на пятилетки, что, на мой взгляд, только мешает объективному обзору.

Так, на XVII съезде партии, названном съездом победителей, Сталин объявил о достижении итогов, предусмотренных пятилетним планом, уже за четыре года и привёл соответствующие цифры. Эти данные подтверждали безусловный успех реформ. Однако реальность, несмотря на достоверность цифр, не соответствовала докладу, и Сталину об этом было хорошо известно.

Именно фактический провал Первой пятилетки приводится в качестве главного аргумента тех, кто стремится доказать провал всей реформы коллективизации.

Думаю, чтобы понять, насколько удачно была проведена реформа, не стоит зацикливаться на пределах пятилетних планов. Нужно оценивать весь процесс в целом, по годам, без деления на условные этапы. При этом нельзя забывать, что Вторая пятилетка была гораздо успешнее Первой.

Делая окончательные выводы о том, насколько успешно или катастрофично завершилась коллективизация, я не буду скупиться на цифры. Главное — привести в качестве источника свидетельство человека, внушающего доверие своим критическим восприятием всей деятельности Сталина. Трудно найти более предвзятого историка в отношении генсека, чем Роговин, не скрывающего своей особой симпатии к Троцкому. Поэтому особенно удивительно услышать то, что он написал в своей книге «Сталинский неонэп». Стоит привести обширную цитату из этого произведения:

«Существенные сдвиги произошли в области механизации сельского хозяйства, преимущественно в зерновой отрасли. За 1933–1937 годы было произведено свыше 500 тыс. тракторов, 123,5 тыс. комбайнов, свыше 142 тыс. грузовых автомобилей для села. Однако, помимо создания земледельческой техники, государство почти не вкладывало средства в развитие сельского хозяйства...

Валовая продукция сельского хозяйства в целом оставалась на уровне 1924–1928 годов. Сбор зерновых культур, достигший в 1934 году самой низкой отметки с 1925 года (67,6 млн тонн), затем стал расти, хотя и неустойчиво. После 1936 года, когда он составил всего 55,8 млн тонн, в следующем, 1937 году, был получен небывало высокий в истории страны сбор зерновых — 97,4 млн тонн...

Более устойчивым был рост производства хлопка — с 1,2 млн тонн в 1934 году до 2,7 млн тонн в 1939 году. Валовый сбор сахарной свёклы поднялся с 10 млн тонн в 1934 году до 16 млн тонн (в среднем) в последующие 5 лет, а в 1937 году составил 21,6 млн тонн...

Быстрыми темпами росло производство животноводческой продукции (начавшееся с ужасающей низкой отметки 1933 года). Производство мяса увеличилось с 2,3 млн тонн в 1933 году до 5,1 млн тонн в 1939 году, молока — соответственно с 19,2 млн тонн до 27,2 млн тонн, яиц — с 3,5 млрд до 11,5 млрд штук, шерсти — с 64 тыс. до 150 тыс. тонн.

Поголовье крупного рогатого скота выросло с 33,5 млн голов в 1933 году до 53,5 млн голов в 1939 году, свиней — с 9,9 до 25,2 млн, овец и коз — с 37,3 до 80,9 млн голов. Основная часть этого поголовья находилась в личных подсобных хозяйствах колхозников. Поголовье скота превысило уровень 1928 года только в 1958 году.

Лишь к концу 1930-х годов производство зерна, мяса и молока достигло уровня, на котором оно находилось в годы, предшествовавшие коллективизации. Тем не менее, начавшийся рост сельскохозяйственного производства позволил осуществить важную политическую акцию: отменить карточную систему. Ноябрьский (1934 года) пленум ЦК принял решение об отмене с 1 января 1935 года карточек на хлеб, муку и крупы. С октября 1935 года были отменены карточки и на все другие ранее нормируемые товары».

Цифры настолько примечательные, что на первый взгляд создаётся впечатление, будто Роговин стремится подчеркнуть успехи, последовавшие за реформами Сталина. Однако его нетерпение к вождю сохраняется, и потому он пытается сбить ощущение успеха сравнением.

Для этого Роговин концентрирует внимание на сравнении сельского хозяйства до и после коллективизации, подчёркивая, что поголовье скота превысило уровень 1928 года лишь в 1958 году. Более того, он идёт дальше и сравнивает показатели с царской Россией и развитыми странами, делая следующий вывод:

«В результате колхозно-совхозное производство не только всё более отставало по урожайности земледелия и продуктивности скота от фермерского производства в передовых капиталистических странах, но и не превышало соответствующих показателей царской России».

Однако историк не останавливается на этом и, отдаляясь от логики, сравнивает итоги коллективизации с достижениями индустриализации, подчёркивая, что:

«Ни в одной отрасли сельского хозяйства не были достигнуты успехи, хотя бы отдалённо напоминавшие успехи промышленности».

Понять ход мыслей Роговина непросто. Безусловно, этими сравнениями он пытается бросить тень на реформу коллективизации. Но в реальности у него получается скорее восхваление итогов. Иначе оценить его мысль сложно, поскольку сама она слишком проста для иных объяснений.

Роговин «забывает» один простой факт: параллельно с возвращением сельского хозяйства к первоначальным показателям росла индустрия, которой до того почти не было. Иными словами, коллективизация принесла именно те плоды, которые и были задуманы изначально. Назвать это иначе, чем успехом, невозможно — и вовсе неважно, были ли эти успехи достигнуты в течение пятилетнего срока или потребовалось больше времени.