заза цквитария – Сталин. Становление государства (страница 1)
заза цквитария
Сталин. Становление государства
Глава
На перепутье эпох
Римский историк Светоний в своей книге «Жизнь двенадцати цезарей» оставил нам забавную историю из жизни Юлия Цезаря. Произошла она задолго до того, как Цезарь стал единоличным властителем Вечного города. По его рассказу, находясь в Испании, Цезарь увидел омерзительный сон — будто он изнасиловал собственную мать. Не будучи знаком с «сонником» Фрейда, Цезарь обратился за толкованием сна к специалистам того времени. Толкователи снов успокоили его, объяснив, что с эдиповым комплексом это никак не связано: во сне мать символизировала Родину, а акт насилия указывал на то, что он покорит Рим.
Эту историю, конечно, нельзя принимать за историческую истину, однако Светоний предлагает нам интересную аллегорию. Реальность сна отличается от яви так же, как обычный быт — от политической реальности. Здесь мы сталкиваемся с иным восприятием добра и зла — вечной загадкой человечества. Видимо, наши праотец и прамать, вкусив плод с древа познания, окончательно напутали эти понятия. Граница между добром и злом оказалась настолько размыта, что порой невозможно понять, где заканчивается одно и начинается другое.
В обыденной жизни сон Цезаря, для тех, кто хоть немного обременён моралью, казался бы чудовищной гнусностью. Но, став аллегорией, и превратив мать в символ Рима, акт насилия стал для будущего диктатора приемлемым. Аналогично и в политике: если в повседневной жизни определённое действие считается злом, то в политической практике оно зачастую воспринимается как норма.
Через тринадцать лет сон Цезаря стал явью. Подойдя к Рубикону, он оказался перед самым трудным решением в своей жизни — и не только потому, что, перешагнув этот ручей, рисковал столкнуться с куда более сильным противником. Цезарь понимал, что на кону стояла не судьба нескольких честолюбцев, а будущее всего Рима. Вечный город рисковал утратить свободу, которой гордился семь веков республиканского правления. Цезарь должен был установить предел республике и навязать ей авторитарное правление — то, на что не решился даже кровавый Сулла.
Цезарь колебался не только из-за страха перед нарушением традиций — вопрос стоял жёстче: никто не мог сказать, приведёт ли слом республики к падению всего государства. Новая гражданская война могла похоронить страну под своими руинами. И республике действительно пришёл конец: перейдя Рубикон, Цезарь уничтожил демократические институты. Через несколько лет после его смерти тот самый народ, который превыше всего ставил свободу, будет не только терпеть власть тиранов, но и обожествит их — даже самых безумных.
Однако крушение республиканского строя не стало гибелью государства. Напротив — оказалось, что единоличное правление стало единственным выходом из затяжного кризиса, в котором Рим находился почти два столетия. Цезарь не был основоположником диктатуры — тропинку к ней проложили и Гракхи, и Цинна, и Гай Марий, и Сулла.
В конце концов, Октавиан Август, завершив гражданскую войну, привёл страну к новому расцвету. Именно с эпохой принципата связано территориальное расширение империи, её культурный и экономический подъём. Диктатуру породило не желание одного человека, а время. Она вытеснила демократию потому, что на определённом этапе развития государства приоритет оказывается не за идеями, а за государственным интересом. Прогрессивность демократии как «власти народа» — не более чем благие намерения, эксплуатируемые для создания иллюзии разделения властей.
Смену политической формации всегда вызывает кризис власти, какой бы формы она ни была. Власть не бывает ни прогрессивной, ни регрессивной — она либо своевременна, либо перезрела. Выход из кризиса всегда сопровождается потрясениями, и чем более подточена система, тем больший урон наносят ей те, кто пытается её реформировать.
Группа, взявшаяся за изменения, вынуждена действовать жёстко и применять непопулярные меры. Их действия часто воспринимаются как насилие против Родины. Оппозиционно настроенная часть общества — по понятным причинам считающая себя жертвой — обвиняет власть в произволе, утверждая, что будь она у руля, всё было бы иначе.
К своему Рубикону Сталин подошёл уже в 1927 году, но решился его перейти лишь спустя два года. Бросив жребий, он взялся за решение эпохальных задач, которые изменили не только страну, но и ход мировой истории.
Перед Сталиным, уже утвердившимся как лидер, стояли грандиозные задачи. Переступая через порог своего водораздела Сталин даже не представлял что ждет впереди. Это было десятилетие пота и крови, предательства и героизма, эпохальных вызовов и железной воли. Эти десять лет сформировали из Сталина целенаправленного политика. Способного на компромисы и в то же время готового на крайние меры.
Время не давало возможности быть мягкотелым. 1927-й год ясно показал, что мир в окружении враждебно настроенных государств был слишком хрупким. Английская провокация была лишь симптомом будущего противовстояния. Но кроме того, она стала симптомом слабости Советского Союза. Сталин, должно быть чувствовал себя правителем бутафорского государства, голым королем, который не мог собрать силы внутри государства. Перед лицом будущего противостояния страна оказалась не в силах обеспечить даже собственную армию.
Оказалось, что все реформы, проводимые до этого не дали никакого результата. Страна нуждалась в единой политической системе, которая сможет решить вопросы технического отставания от Запада. Начинался слом системы НЭПа и построение чего то неизвестного.
Международная обстановка как никогда ранее требовала решительных мер. Мир менялся до неузнаваемости, зарождались семена новых отношений, где победителей невозможно было отличить от проигравших.
Надежды французов и британцев на то, что наконец настал долгожданный период их гегемонии столкнулся о политическую волю США и СССР. После великой войны, в Лондоне и Париже потирали руки от удовольствия, когда смогли «кинуть» своих союзников по войне. Но время показало, что радоваться было рано.
Гром для них грянул ещё в 1914-м, но ни тогда, ни в 1918-м, после окончания бойни, они не спешили «перекреститься». Все те территориальные приобритения за счет разрушенных империй, мандаты на разные страны, оказались ничем иным, как формальностью. Скоро им придется встать лицом к лицу с новым политическим игроком, который будет беспощаден и к врагам и союзникам. Новым кандидатом на гегемонию был его величество доллар.
Доллар скоро подмял под себя Европу и грозился расправиться и с Россией. Единственным выходом для Москвы было создание собственной экономической системы, независимой от доллара.
Для Европы наступали самые трудные времена, когда на мировую сцену все отчетливее выступали периферийные империи - США и Россия. Казалось, никто не мог предугадать такого развития событий, казалось в нем не было логики. Но, история сохранила нам пример гениального предвидения.
Политик лучше всего видит ситуацию, находясь в зрительном зале, а не на сцене. Находясь же в центре бури, он заигрывается в свою роль и теряет объективность. Лучшим подтверждением этого является судьба Наполеона.
На пике могущества он совершил свою главную ошибку — поставил личный интерес выше государственного, что и привело к его краху. Но, освободившись от власти и тщеславия на острове Святой Елены, Наполеон продемонстрировал блестящие аналитические способности. Когда его, лишённого будущего, спросили, каким он видит грядущий мировой порядок, он предсказал возвышение США и России — в то время, когда это казалось почти невозможным.
Несмотря на то, что русские однажды вступили в Париж, их последующие десятилетия сопровождались поражениями — в Крыму, на Балканах, от Японии. И всё же именно Россия, пережив революции и утраты, сумела вернуться в игру. США же при жизни Наполеона придерживались доктрины Монро и проводили политику самоизоляции.
Так, что можно позавидовать аналитическому гению бывшего императора. В то же время можем заключить, что возвышение США и России был не случпйным актом, а закономерностью.
Предсказание сбылось: периферийная Америка извлекла наибольшие выгоды из самоубийственной европейской бойни. Европа оказалась под гнётом доллара. В то же самое время Россия не позволила воспользоваться своим национальным наследием.
Европейцы смогли разрушить прежний порядок, но создать новый — не смогли. Доллар, отдохнувший за годы войны, начал демонстрировать силу.
После Первой мировой экономика США два года была в режиме ожидания, но уже с 1920 года она стремительно пошла в рост и заставила Европу играть по своим правилам. Так начиналось «золотое десятилетие» капитализма.
Но за эйфорией роста последовала катастрофа. Начиналось десятилетие Великой депрессии — время, когда капитализм покажет своё хрупкое лицо, а на востоке начнёт закаляться новая реальность.
Часть I
Большой скачок
1929 год . Триумф и трагедия капитализма