Зарина Иванова – Сшивая наши сумерки (страница 2)

Я замечаю свет сначала. Слабый, пульсирующий. Сварка. Кто-то варит металл в ночи, на брошенном треке. Искры летят вверх, рассыпаются золотым фонтаном и гаснут, не долетев до земли.

Потом я вижу мотоцикл.

Старый «Ямаха». Не какой-нибудь понтовый спортбайк, а грязный, потрёпанный дорожный эндуро. Краска облезла на баке. Фара держится на синей изоленте. Глушитель примотан проволокой.

И рядом — человек.

Спина широкая. Плечи, обтянутые чёрной футболкой, напряжены. Он сидит на корточках у рамы, сжимая в руке сварочный аппарат. Маска сварщика поднята на лоб, и я вижу профиль: резкий, тяжёлый подбородок, сломанная переносица (определённо была драка), тёмные волосы, падающие на глаза.

Мне становится не по себе.

Не потому что страшно. А потому что внутри — между рёбрами, там, где три года назад поселилась ледяная пустота, — что-то дёргается.

Как рыбка на крючке.

— Ты кто? — спрашиваю я, выкатываясь из тени.

Голос звучит грубее, чем я планировала. Но это защита. Я всегда сначала нападаю, потому что если замешкаюсь — мир нападёт на меня.

Человек не вздрагивает. Не оборачивается. Продолжает варить шов, будто я — призрак, которого не существует.

— А ты? — его голос низкий, хрипловатый. Словно он прокуренный, хотя запаха табака я не чувствую.

— Я первая спросила.

— А я первый здесь был.

Теперь он поднимает маску. Поворачивается.

И у меня подкашиваются колени.

Боже.

Я забываю, как дышать.

Его глаза — серые. Нет, неправильно. Они цвета мокрого асфальта. Цвета той самой трассы, по которой я только что ехала. В них нет тепла. Нет приветливости. Есть только холодная насмешка и что-то ещё.

Что-то опасное.

Что-то, от чего у меня немеют пальцы.

Шрам на скуле — старый, белый, как молния. Губы тонкие, но нижняя чуть припухшая, разбитая. Свежий порез. И родинка над ключицей, которую я замечаю, потому что ворот футболки вырезан слишком низко.

Он смотрит на меня в упор. Не раздевает взглядом — нет. Он изучает. Как механик, который видит чужую машину и уже знает, где у неё скрытые дефекты.

— Твои? — кивает на мой «Сузуки».

— Мои.

— Разбитый подвес. Задний амортизатор дохлый. И тормозные колодки на пределе, — он вытирает руки ветошью. — Хочешь убиться?

— Я не спрашивала твоего мнения.

— Я и не предлагал. Констатирую факт.

Он встаёт. И вот тут я понимаю, насколько он большой. Не толстый — широкий. Мощный. Плечи, кажется, не пролезают в дверные проёмы. Когда он делает шаг ко мне, инстинктивно хочется отступить.

Но я не отступаю.

Я сжимаю руль и смотрю ему в лицо. Демонстрирую, что не боюсь.

Хотя сердце — это предательское, лоскутное сердце — начинает колотиться так, будто я только что сошла с трассы на скорости двести.

— Тебя как зовут? — спрашиваю.

— Дамир.

— Ада.

— Подходяще, — он усмехается. Одним уголком губ. Криво. — Первая женщина, изгнанная из рая. Теперь гоняешь по ночам, чтобы забыть, что натворила.

— С чего ты взял, что я что-то натворила?

— У всех, кто сюда приезжает, — грех. У тебя он на лице написан.

Он снова садится на корточки. Берёт щётку по металлу. Искры летят снова — теперь от трения. Скрежет такой, что зубы сводит.

Я молчу минуту. Смотрю, как он работает. Его руки в масле, в мелких царапинах, сбитых костяшках. Сильные пальцы. Жилы вздуваются, когда он сжимает инструмент.

Почему я смотрю на его руки?

Почему я представляю, как эти пальцы сжимают не металл, а чьи-то бёдра?

Отворачиваюсь. Зло. Резко.

— Ты здесь вообще законно? — спрашиваю, чтобы перебить эту дурацкую, неуместную мысль.

— А здесь есть законы? — он не поднимает головы. — Место брошенное. Хозяев нет. А я просто чиню мотоцикл. Преступление?

— Нет. Но обычно люди чинят в гаражах, а не в полночь на треке.

— Обычные люди — в гаражах. А я не обычный.

— Это ты уже понял.

Он замолкает. Я тоже.

Слышу только стрекот сверчков, далёкий гул поезда и своё дыхание — слишком частое, слишком громкое.

Наконец он откладывает щётку. Встаёт. Подходит ко мне почти вплотную.

Теперь я чувствую его запах. Пот. Металл. Дёготь. И что-то горькое, как полынь. Пряный. Мужской.

— Ада, — произносит он моё имя так, будто пробует на вкус. — Ты приехала не просто так. И не гонять. Ты приехала посмотреть, не живёт ли здесь кто-то такой же сломанный, как ты.

— Я не сломанная.

— Врёшь. — Он наклоняет голову. — У тебя в глазах такая пустота, что там можно заблудиться. Я знаю эту пустоту. Потому что у меня она тоже есть.

Его рука дёргается. На секунду мне кажется, что он хочет дотронуться до моего лица.

Но не дотрагивается.

Разжимает пальцы. Отступает.

— Уезжай, — говорит уже жёстче. — Здесь не место для девушки в таком состоянии.

— А для тебя место?

— Для меня — нет. Но я хотя бы не притворяюсь, что жив.

Он разворачивается. Берёт сварочный аппарат. Снова опускает маску на лицо.

И вот тогда я чувствую это.

Дрожь.

Настоящую, физическую дрожь в коленях. Не от страха. Не от холода (ночь тёплая, душная). А от чего-то такого, чего я не испытывала три года.