Зарина Иванова – Сшивая наши сумерки (страница 1)
Зарина Иванова
Сшивая наши сумерки
Глава 1. Осколки вместо пульса
Ада. 22 года. Четверг, 23:47
Ночной город пахнет бензином и предательством.
Я вдыхаю этот запах полной грудью, когда мотоцикл вырывается на пустынную трассу. «Сузуки» вибрирует между моих бедер, как живой зверь, которого я давно приручила, но так и не смогла полюбить. Рёв мотора заглушает всё, что внутри меня пытается заговорить. Совесть. Память. Жалость к себе.
Шлем давит на виски — привычно, почти ласково. Чёрная кожа куртки скрипит на каждом повороте. Светофоры горят жёлтым, но я не торможу. Полиция давно не останавливает девушку в полночь на трассе «Северной». Они знают: это просто Ада. Та, у которой жених разбился три года назад. Та, которая больше не улыбается. Та, которую жалеть бесполезно.
Скорость — единственный наркотик, который не требует рецепта.
Стрелка спидометра переваливает за сто тридцать, когда я вхожу в поворот. Асфальт влажный после вечернего дождя, но меня это не пугает. Я падала. Я знаю, что такое гравитация и что такое удар. Тело помнит, как проезжая часть въедается в кожу, как бетонная крошка въедается в ладони. Тело помнит всё, даже когда мозг пытается забыть.
Глаза щиплет от ветра, пробивающегося через микрощели. Зажмуриваюсь на секунду — и вот оно.
Вспышка.
Двадцать два месяца, четырнадцать дней и — кажется, восемь часов назад.
— Ада, я скоро буду, купил тебе ту самую штуку. Нет, не скажу какую. Сюрприз. Я люблю тебя. Выезжаю.
Голос Дениса в трубке был сонным, тёплым, с этой его дурацкой привычкой растягивать гласные. Он ночевал у родителей, собирался вернуться к утру. Мы должны были ехать завтракать в ту кафешку у набережной, где подают блинчики с вишней. Я ждала его в нашей съёмной однушке, пила кофе с корицей и рассматривала потолок.
Потом зазвонил телефон с незнакомого номера.
Голос женщины был спокойным, почти профессиональным: «Девушка, вам нужно подъехать в городскую больницу. Произошло ДТП. Ваш молодой человек состояние тяжёлое».
Я не помню, как оделась. Как бежала. Как сидела в такси и царапала ногтями кожу на запястьях, оставляя красные полосы. Помню только коридор. Белый. Стерильный. Пахло хлоркой и чем-то сладковатым — тем самым запахом, который я теперь ненавижу больше всего на свете.
Врач вышел не ко мне. К какой-то женщине в синем халате. Они переглянулись. Врач покачал головой.
Я не слышала слов. Я услышала вой.
Свой собственный.
Потому что где-то в глубине сознания уже поняла: Денис не купил мне никакой сюрприз. Он просто вырулил на встречку, объезжая пьяного водителя, и его «Тойота» сложилась, как консервная банка. У него были сломаны рёбра, пробито лёгкое и размозжён позвоночник. Он умер через сорок минут после звонка.
Той самой минуты, когда я ещё думала: «Вот дурачок, снова с сюрпризами».
Похороны.
Стою под чёрным зонтом. Дождь идёт стеной. Всё плывёт. Люди вокруг — серые тени, которые что-то шепчут, гладят по плечу. Его мать рыдает так, что у неё ломается голос. Его отец смотрит в землю и молчит. Я не плачу.
Я вообще ничего не чувствую.
Только вижу гроб. Лакированное дерево. Венки: «Любимому сыну», «Дорогому брату». И я стою и думаю: почему там нет венка «Любимому мужчине»? Почему моё место не рядом с ним в этой яме?
Потому что живые трусы.
Потому что смерть — это слишком просто. А я, видите ли, должна «жить дальше». Должна «найти в себе силы». Люди любят раздавать советы, когда их жизнь не рассыпалась на бетонной крошке на скорости сто сорок.
На похоронах я не уронила ни слезинки. Его мать сказала потом родственникам: «Она его никогда и не любила. Видите — сухая, как доска».
Я не стала оправдываться. Пусть думают, что хотят.
Потому что правда в том, что я умерла не в тот день, когда его закопали. Я умерла за сорок минут до этого. Там. В такси, когда услышала слово «ДТП».
Сейчас. Время пришло.
Сбрасываю скорость у поворота на старый трек. Глушу мотор. Тишина оглушает похлеще рева.
Снимаю шлем. Волосы мокрыми змеями падают на плечи. Глаза красные — то ли от ветра, то ли от того, что внутри снова кто-то давит на кнопку «пульс».
Разглядываю своё отражение в зеркале заднего вида.
Мне двадцать два. А выгляжу на сорок. Губы сухие, под глазами тени, в которых можно утонуть. Я не красилась с тех пор. Не ходила к парикмахеру. Не покупала платья. Только чёрные джинсы, байкерские ботинки и куртка, которая протёрлась на локтях до дыр.
Я стала призраком, который умеет водить мотоцикл.
Иногда я представляю, как разгоняюсь до предела и влетаю в отбойник. Не потому что хочу умереть. А потому что хочу перестать
Каждую ночь я возвращаюсь в нашу квартиру. Включаю свет. Он не зажигается — перегорела лампочка в коридоре, а мне лень её менять. Зачем? Чтобы лучше видеть стены, на которых до сих пор висит его старая гитара? Или фотография, где мы смеёмся на пляже, а у меня в волосах песок?
Я захожу в душ. Стою под горячей водой, пока кожа не становится красной. Иногда тру себя мочалкой так сильно, что идут царапины. Хочется содрать эту кожу. Содрать всё, чего касался Денис. Потому что тогда, возможно, я перестану чувствовать его прикосновения — такие живые, такие невозвратные.
Ложусь в кровать. Одна.
Правую сторону я не занимаю уже три года. Простыня там холодная даже летом. Подушка пахнет — ничем. Я давно заменила всё бельё, но мозг упрямо додумывает: «А здесь он лежал. А здесь я прижималась к его спине».
Перед сном я прокручиваю в голове сценарии.
Что, если бы он задержался у родителей на час?Что, если бы я позвонила ему и сказала: «Не езжай, дождь»?Что, если бы тот пьяный водитель выехал на секунду позже?
Вариантов сотни. Исход один.
Моё сердце больше не бьётся ровно. Оно трепещет, как загнанная птица. Оно — лоскутное одеяло из вины, ярости и тоски. Каждый шов расходится по ночам, и мне кажется, что я слышу треск.
Но днём я надеваю маску. Работаю в автомастерской (мужская работа, зато платят нормально). Общаюсь с клиентами как робот: «Добрый день, что случилось с подвеской?». Домой приношу чек, который кладу в конверт. Конверт кидаю в ящик. Деньги не считаю.
Вчера я осознала: я не живу. Я существую на автопилоте. И разница между мной и трупом только в том, что я дышу.
Но сегодня что-то изменилось.
Не знаю, что именно. Может быть, ржавый знак на повороте. Может быть, запах озона перед грозой. А может — тот самый миг, когда я нажала на газ и поняла: если я сейчас не изменю маршрут, я действительно врежусь в отбойник.
Поэтому я сворачиваю. Туда, где даже Google Maps показывает пустоту.
На заброшенный трек.
Говорят, там по ночам собираются гонщики-нелегалы. Рискуют, сходят с ума, разбиваются. Пьют пиво и смеются в лицо смерти.
Я не хочу смеяться. Я хочу почувствовать что-то кроме пульса, который звучит как метроном на похоронах.
Зажигаю фару. Еду в темноту.
И не знаю, что через три минуты моя жизнь перестанет быть просто арифметикой одиночества.
Потому что там, в конце разбитой трассы, стоит его мотоцикл.
И он смотрит на меня так, будто знает все мои самые грязные, самые постыдные секреты.
Глава 2. Человек-шторм
Заброшенный трек «Молния» встречает меня тишиной.
Нет, неправильно. Не тишиной. Тем безмолвием, которое бывает перед взрывом. Воздух здесь густой, как сироп. Пахнет старой резиной, мазутом и — странно — озоном, будто только что прошла гроза, хотя небо над головой чистое, звёздное, равнодушное.
Я глушу двигатель за сто метров до финишной прямой. Дальше качусь на инерции. Не хочу, чтобы меня услышали.
Хотя кого здесь слышать? Трек забросили ещё десять лет назад. Асфальт потрескался, из щелей лезут сорняки. Трибуны поросли ржавчиной. Стартовый светофор давно не горит, и только разбитые лампы напоминают о том, что когда-то здесь гремели моторы и толпы орали, приветствуя победителей.
Я приезжаю сюда раз в месяц. Одна. Стою на стартовой линии и смотрю вдаль. Думаю о том, как Денис мечтал стать гонщиком. О том, как мы смотрели MotoGP по субботам, и он говорил: «Ада, вот если бы я родился в Италии». Я смеялась. Целовала его в шею.
Теперь я приезжаю сюда, чтобы вспомнить его смех.
Но сегодня здесь кто-то есть.