Зарима Гайнетдинова – Практика выживания хищника (страница 9)

– Как сидеть?! – её шёпот превратился в сдавленный вопль.

– Как зверь в засаде, – резко обернулся он. В его карих глазах, обычно таких спокойных, горел тот же дикий огонь, что и у неё, но сдержанный, направленный внутрь. – Чувствуешь? Чуешь эту… гниль?

Он необъяснимо кивнул куда-то в сторону лестничного пролёта. Света нахмурилась, прислушалась. Сперва – ничего. Только гул больницы. Потом… Потом это пришло не как звук или запах. Как изменение давления. Как будто по коридору прошёл столб ледяного воздуха из открытой двери морга.

Их шерсть встала дыбом. Одновременно. Буквально. У Светы мурашки побежали по рукам и задней стороне шеи, а Сергей весь подался вперёд, его ноздри дрогнули, уловив то, чего обычные люди уловить не могли.

Он. Шёл по этажу. Не быстро. Неспешно. Твёрдыми, беззвучными шагами.

Они увидели его, когда он вышел из лифта. Ян. Он был в чистой, тёмной одежде – не больничной. Виски его были гладкими, без намёка на повязку или шрам. Лицо – бледное, бесстрастное, как маска. Он шёл прямо к двери реанимации, не глядя по сторонам, будто коридор был пуст.

И тогда в Свете что-то сорвалось. Всё, что копилось – страх за сестру, беспомощность, непонимание – вылилось в одно чистое, примитивное чувство: ненависть к источнику зла. К тому, чьё присутствие заставляло её внутреннего зверя выть в панике. Она не думала. Она среагировала.

– ТЫ! – её крик, хриплый и дикий, разорвал больничную тишину. Она бросилась через коридор, отрезая ему путь.

Ян остановился. Медленно, как механизм, повернул голову в её сторону. Его взгляд упал на неё, и в нём не было ни удивления, ни страха. Было изучение. Как энтомолог смотрит на внезапно ожившее насекомое.

Света подбежала так близко, что чувствовала холодок, исходящий от его кожи. Она ткнула пальцем ему в грудь.

– Скотина! – выдохнула она, и в её голосе звенели слёзы ярости. – Что ты с ней сделал?! Что ты наделал, тварь?!

За её спиной, бесшумно, как тень, встал Сергей. Он не кричал. Он просто встал, закрыв собой пространство между сестрой и лифтом. Его плечи были расправлены, взгляд, прищуренный и жёлтый от внутреннего напряжения, был прикован к шее Яна. В его молчаливой позе читалась одна-единственная готовность: «Тронь её – умрёшь».

Ян окинул их обоих тем же холодным, оценивающим взглядом.

– Вы – её семья, – констатировал он. Без вопроса.

– А ты кто такой, чтобы спрашивать? – рыкнула Света. Её голос понизился до опасного звериного рычания, которое не должно было звучать из человеческого горла и в пустом коридоре прозвучало сверхъестественно. – Откуда ты знаешь, что она в реанимации? Кто тебе сказал?

– Я её коллега. Мы были в одной машине, – ответил Ян, его тон был ровным, но в нём появилась стальная нить. – Я пришёл проверить состояние пострадавшего сотрудника.

– Врёшь! – Света отпрянула, будто её ударили. – Ты не коллега! Ты… ты оно! Я тебя чую! От тебя смертью и старым льдом пахнет! Что ты с Крис сделал в той машине?!

Ян замер. Его взгляд стал острее. Впервые за весь разговор в нём мелькнуло нечто, похожее на внимание. Он почуял не просто истерику, а знание.

– Что вы подразумеваете? – спросил он тихо, и его тихий голос вдруг стал страшнее любого крика.

– Её кровь! – выпалила Света, сама не зная, откуда берутся эти слова. Они шли из глубин её генетической памяти, из страшилок, которые рассказывали в их семье шёпотом. – Её температура, этот жар… это не от травмы! – Она ткнула пальцем в сторону палаты, её голос срывался на шёпот, полный ужаса. – Это ж… обращение! Ты… ты ведь мог! Ты нарочно, да?! Ты специально подстроил это, чтобы её… обратить?! Чтобы свою проклятую кровь ей влить!

Тишина, повисшая после этих слов, была оглушительной. Даже фоновый гул больницы будто стих. Сергей сделал шаг вперёд, его руки, висевшие вдоль тела, внезапно вцепились сами в себя, сомкнулись в тугие, каменные узлы, готовые в любой миг разжаться для удара.

Ян смотрел на Свету. В его бесстрастном лице что-то дрогнуло – не вина, а скорее что-то вроде усталого презрения к такому примитивному злодейству. Он медленно, слишком медленно, покачал головой.

– Нет, – произнёс он, и в этом одном слове была тяжесть веков. – Я не охочусь на людей. И не обращаю их. Это… – он на мгновение запнулся, подбирая слово, которое ничего не значило бы для постороннего уха, но всё объясняло бы им, – несчастный случай. Авария. Но если моя кровь смешалась с её… тогда авария только начинается. Для неё. И для всех вокруг.

Его взгляд стал острым, вонзающимся.

– И если это так, – продолжил он, глядя теперь на Сергея, чья напряжённая поза говорила сама за себя, – то ваши крики и подозрения – последнее, что ей сейчас нужно. Ей нужен контроль. Или изоляция. Вам, из всех людей, должно быть это понятно.

Он говорил не как оправдывающийся, а как констатирующий угрозу. И в этом была своя, леденящая правда. Сергей, скрежеща зубами, молчал. Он ненавидел этого холодного ублюдка, но ненавидел ещё больше ту картину, которую тот нарисовал: Крис, их Крис, превращённую в неконтролируемое чудовище посреди больницы.

Это было не признание его невиновности. Это было временное перемирие перед лицом общей катастрофы.

– Чего ты хочешь? – спросил Сергей. Его голос был низким, хриплым, в нём звучала нечеловеческая угроза.

– Доступа, – коротко сказал Ян. – И тишины. Если процесс начался, её нельзя держать здесь. Среди людей. Вам, – он бросил взгляд на Сергея, в котором была какая-то древняя, усталая узнаваемость, – должно быть это понятно. Инстинкт. Опасность для стаи.

Сергей сжал челюсти. Он ненавидел этого… существа. Ненавидел всем своим существом. Но в его словах была чудовищная правда. Если Крис стала тем, чем они её всегда боялись… Её нельзя было оставлять здесь. Он кивнул, почти неощутимо. Это была не капитуляция. Это было признание битвы, перенесённой на другую территорию.

– Убирайся, – прошипел Сергей. – Сейчас. А потом… потом мы поговорим. Подробно.

Ян снова кивнул, словно ожидая именно этого. Он обошёл Свету, которая вся дрожала от немой ярости, и направился к посту дежурной медсестры, доставая из кармана заранее приготовленный Аллой Витальевной бланк. Он шёл, чувствуя на своей спине два пары глаз, полных животной, первобытной ненависти. Ненависти, которая теперь была приправлена страхом и знанием.

Война была объявлена. Не на жизнь, а на смерть. И её первое поле боя лежало за той дверью, где в бреду и жажде мучилась его случайная, нежеланная наследница.

***

Ночь была не просто ужасной. Она была алхимической. Агонией переплавки.

Крис металась на узкой больничной койке, пристёгнутая мягкими ремнями к бокам, чтобы не упасть в припадке. Её тело выгибалось в немыслимых, болезненных спазмах, будто невидимый кузнец внутри неё молотом выбивал старый, человеческий каркас и ковал новый. Врачи, с лицами, искажёнными усталостью и непониманием, то и дело врывались в палату. Холодные прикосновения, уколы в вену, ледяные компрессы – всё это сливалось в один непрерывный поток чужих, болезненных вторжений.

Но под этим медицинским хаосом творилось другое. Что-то глубоко внутри. Она чувствовала. Не просто боль от переломов – она чувствовала, как сломанная ключица, что должна была срастаться неделями, стягивалась за считанные часы. Не срасталась – сваривалась. Будто невидимые нити раскалённого биологического волокна прошивали обломки, стягивая их с мучительным, похрустывающим усилием. То же самое происходило с рёбрами. Каждое движение, каждый вдох отзывался не просто болью, а ощутимым смещением и фиксацией внутри грудной клетки. Это было похоже на то, как если бы у неё под кожей жил отдельный, слепой и жестокий хирург, спешно латая разбитый сосуд её жизни.

А потом пришли звуки. Сквозь гул в ушах и собственные стоны она начала слышать голоса. Не в палате – за стеной. В коридоре. Сначала это был неразборчивый гул, но постепенно он начал дробиться на отдельные фразы, шёпоты, вздохи.

*«…у 407-й температура снова скакнула…»*

«…принесите ещё физраствора…»

«…Боже, какая ночь…»

Звуки не просто доносились – они врезались в её сознание, будто кто-то выкрутил регулятор громкости мира на максимум. Каждое слово било по вискам, отдавалось тупой болью в основании черепа. Она зажмуривалась, пытаясь загнать шум обратно, но он нарастал, сливаясь с гулом собственной крови в ушах.

И под этот шум, сквозь жар и боль, пробивалось оно. Не чувство. Инстинкт. Глухой, пульсирующий, всепоглощающий голод. Но не тот, что урчал в животе. Этот голод был… металлическим. Он исходил не из желудка, а из самой глубины костей, из каждой клетки, которая, казалось, кричала, одним словом, одним требованием. Она ещё не знала, чего именно хочет. Знала только, что это было жгуче, важно и смертельно.

Потом жар накатывал снова, смывая и голод, и звуки, погружая её обратно в лихорадочный бред, где смешивались вспышки аварии, ледяные глаза Яна и сладковатый, преследующий запах… меди.

Тишина наступила внезапно. Как будто кто-то выключил адский оркестр. Исчезли голоса за стеной, отступил гул больницы, утихла даже внутренняя боль. Остался лишь низкий, едва уловимый гул – фоновая вибрация здания.

Крис открыла глаза. Палата была погружена в полумрак, освещаемый лишь тусклым дежурным светильником над дверью. Она лежала. Не двигалась. Просто лежала. И осознавала факт: боль прекратилась. Не утихла – исчезла. Не было ломоты в костях, жжения в ранах, сдавливания в груди. Была лишь странная, непривычная лёгкость. И пустота.