Зарима Гайнетдинова – Практика выживания хищника (страница 8)

Потом – град. Не воды. Мелких, горячих обломков, шквалом посыпавшихся с неба. Что-то острое царапнуло её щёку. Шипение и треск пожираемого пластмассы и резины стали новым саундтреком кошмара.

Крис уже не видела этого. Последнее, что запечатлелось в её отступающем сознании, – это не огонь, а вкус. Тот самый, медный, солёный, с новой, странной, дурманящей горчинкой, остававшийся у неё на губах. И ощущение ледяной, мёртвой тяжести тела рядом, которое, несмотря на близость пламени, не излучало ни капли тепла.

Тьма, которая накрыла её, не была мягкой. Она была тяжёлой, окончательной и беззвёздной.

***

Синие мигалки разрезали ночную мглу, отражаясь в лужах на разбитой трассе. Две машины скорой помощи стояли, уткнувшись носами в кювет, как псы у добычи. Из одной, той, что была смята сильнее, на носилках выгружали её. Бледное, залитое кровью и грязью лицо Крис, было почти неразличимо под кислородной маской. Фельдшер кричал что-то про множественные переломы, внутреннее кровотечение и шоковую температуру за сорок. Ноги её, в порванных джинсах, безвольно болтались.

Из второй «скорой» вышел он. Ян. Он шёл сам, хотя его шаги были неуверенными, а рука прижимала к виску окровавленную, уже начинающую сворачиваться тряпичную повязку. Его взгляд, мутный от сотрясения, но всё такой же методичный, нашёл старшего врача бригады.

– Второго пострадавшего – ко мне, – проговорил он, голос был хриплым, но в нём звучала не просьба, а констатация факта. – Протокол НИИ скорой помощи. Изолированное наблюдение. Алла Витальевна ждёт.

Врач скорой, уставший и раздражённый, хотел возразить, но Ян уже достал из кармана смятый, но официальный бланк с печатью. Система узнала свою. Кивок. Разделение было завершено.

Яна погрузили в другую машину. Последнее, что он видел, прежде чем дверь захлопнулась, – это как первую «скорую» с Крис, включив все сирены, рванула в сторону города, в объятия общей реанимации. Его повезли в тихую, приватную клинику, куда имела доступ Алла Витальевна. Два разных пути. В ад и в чистилище.

Для Крис сознание возвращалось не вспышкой, а пожаром.

Она не открывала глаза. Она горела. Температура поднималась не волнами, а сплошной, белой стеной жара, которая пожирала её изнутри. Каждая клетка, каждый нерв, казалось, был залит раскалённым свинцом. Это была не лихорадка. Это была плавка, переплавка самого фундамента её существа.

Звуки доносились до неё сквозь толщу кошмара: гулкие, искажённые, будто из-под воды.

«…температура 41.5 и растёт…»

«…внутреннее кровоизлияние… давление падает…»

«…ледяные ванны! Быстро!»

Руки – чужие руки в перчатках – касались её, и каждое прикосновение было как удар раскалённым прутом. Она хотела закричать, но её горло было спазмировано, а в трахее стояла трубка, насильно качающая кислород, который теперь казался ей ядом. Он жег лёгкие.

Запахи. Боже, запахи! Они ворвались в неё, как взрыв. Резкий, тошнотворный дух антисептика, под которым таилось что-то другое. Сладковатый, тёплый, невероятно густой аромат… крови. Не своей. Чужой. Откуда-то рядом. Он плыл по воздуху, обволакивал, манил и одновременно вызывал приступ дикого, первобытного отвращения. Её желудок, пустой и спазмированный, вывернуло. Но нечем было.

Потом её тело погрузили во что-то ледяное. Воду? Лёд? Контраст был таким чудовищным, что её сознание на миг прояснилось, выброшенное на гребень боли. Она увидела смутные силуэты в масках, ослепительный свет ламп над головой. Услышала собственное сердце, бьющееся где-то очень далеко, глухо и неправильно, с долгими, пугающими паузами.

«Умираю, – пронеслась ясная, холодная мысль сквозь пожар. – Я умираю. И это больно. И так… пахнет. Почему так пахнет?»

И сквозь все эти запахи – антисептика, крови, страха – пробился ещё один. Едва уловимый, холодный, как снег в кедровом лесу, с лёгкой нотой старой меди и… силы. Запах, который она знала. Запах Яна. Он висел в её памяти, в её обонятельных рецепторах, которые теперь работали с утроенной силой. И с этим запахом пришла тень, последняя вспышка памяти перед новым витком агонии: темнота, взрыв, его тяжёлое тело, их смешавшаяся кровь на её руках.

Потом ледяная вода снова сменилась всепоглощающим жаром. И сознание, не выдержав, снова рухнуло в чёрную, бездонную топь, где не было ничего, кроме одного – нестерпимой, вселенской жажды.

***

Клиника была тихой, как склеп. Не та тишина, что в обычной больнице – здесь она была купленной. Звукоизоляция, толстые ковры, отсутствие лишних людей. Яна привезли в отдельный бокс. Раны – рваные от стекла, вероятное сотрясение, сломанная ключица – уже не кровоточили. Края повреждений на виске и руке стягивались с неестественной, пугающей скоростью, оставляя после себя лишь розовые, свежие шрамы. Он сидел на краю кушетки, когда дверь открылась.

Вошел не врач. Вошла Алла Витальевна. На ней был не больничный халат, а строгое шерстяное платье, но лицо было таким же, как всегда – высеченным из гранита. Только в уголках её напряжённых губ и в слишком ярком блеске глаз читалась чудовищная, сдерживаемая ярость и страх.

Она закрыла дверь, обернулась к нему. Несколько секунд они просто молча смотрели друг на друга.

– Твоя кровь, – её голос был тихим, но каждое слово падало, как камень. – Попала к ней?

Ян медленно перевёл взгляд на свою руку, где уже почти зажила глубокая рваная рана. Он поднял глаза на Аллу.

– Не знаю. Темнота. Хаос. Она вытаскивала меня. Наши раны… соприкасались.

Алла Витальевна сделала шаг вперёд, и её контроль дал трещину.

– Не знаешь? – она прошипела. – Ты, древний, опытный, не знаешь, пролилась ли твоя проклятая кровь в открытые раны обращаемого? После аварии, которую ты же, вероятно, и не смог предотвратить, со своей сверхскоростью?!

– Я был пристёгнут. Удар был лобовой и внезапный, – его ответ был ровным, без оправданий. Констатация. – Водитель мёртв. Она жива. Пока. Это главное.

– Главное? – Алла Витальевна заломила руки, её ногти впились в собственные ладони. – А как я объясню, Ян? Через два дня, когда ты выйдешь отсюда без единого шрама? Как я объясню в её больнице, куда ты нагло пойдёшь «навещать коллегу»? «О, да, сотрясение и переломы прошли сами собой, у нас в НИИ такие методики!»?

Он поднялся с кушетки. Движение было плавным, без тени слабости, которую он демонстрировал врачам.

– Я должен убедиться.

– Куда? – её голос сорвался на крик, который она тут же подавила, оглянувшись на дверь.

– К ней. В реанимацию. Узнать, начался ли процесс.

– Ты с ума сошёл! Они тебя там… – она замолчала, увидев его взгляд. В этих тёмных, бездонных глазах не было ни безумия, ни паники. Была неотвратимость. Железная, как закон физики.

– Я создал эту угрозу, – сказал он тихо. – Или позволил ей возникнуть. Теперь она – моя ответственность. Моя ошибка. Моя проблема. Я должен увидеть её. Оценить. И если это так… – он сделал паузу, и в воздухе повисло невысказанное, самое страшное, – …то мне придётся её забрать. Обучить. Или устранить. Другого выбора нет.

Алла Витальевна замерла, смотря на него. В её глазах мелькали расчёты: риски, последствия, её собственная карьера, их двадцатилетний договор. И страх. Настоящий, человеческий страх перед тем, что он затевает.

– Через сутки, – сквозь зубы выдавила она. – Не раньше. Я подготовлю почву. Скажу, что ты её наставник по программе обмена и требуешь допуск как ответственный. Но если что-то пойдёт не так, Ян… если ты навлечёшь беду на нас обоих… наш договор аннулирован. Ты мне больше ничего не должен, и я тебя не знаю.

Он лишь кивнул, принимая ультиматум. Его мысли были уже там, в общей реанимации, где в ледяной воде и бреду горела девушка, в чьи вены, возможно, уже текла тихая революция, превращающая человека в нечто иное. В его вечную головную боль. В его искупление.

А в коридоре городской больницы, куда уже ворвались Света и Сергей, готова была разгореться ещё одна буря. Но до неё оставались считанные часы.

Коридор реанимации был адом другого рода. Адом беспомощного ожидания. Света металась, как тигрица в клетке, от двери палаты интенсивной терапии (куда её не пускали) к стене и обратно. Её пальцы, сведённые в кулаки, то и дело впивались в её собственные предплечья, оставляя красные полумесяцы. Она не плакала. Из неё исходила вибрация чистой, неоформленной ярости, направленной на весь мир, на эту больницу, на невидимых врачей за дверью, на ту машину, на ту ночь.

Сергей стоял у окна, в самом конце коридора, спиной к происходящему. Но его поза была не расслабленной. Каждая мышца в его спине и плечах была напряжена до каменной твёрдости. Он не метался. Он сканировал. Его звериная сущность, всегда приглушённая в городе, сейчас была настороже, вытянута, как антенна. Он слушал не ушами, а кожей, костями. Он чуял страх, боль, смерть, витавшие в воздухе этого этажа. И своё сестринское, искажённое болью и страхом, биополе Светы.

– Не могу, – выдохнула Света, останавливаясь рядом с ним. Её голос был хриплым от сдерживаемых рыданий. – Серёж, я не могу просто стоять. Там же Крис! Она… она вся переломанная, они что-то про температуру и ледяные ванны говорили… Это же пытка!

Сергей не обернулся. Его голос прозвучал глухо, будто из-под земли:

– Сиди. Молчи. Жди. Кипишем ничего не решишь.