Зарима Гайнетдинова – Практика выживания хищника (страница 7)

Крис прислонилась к холодному стеклу, глядя в свою тёмную копию в отражении. Её лицо казалось чужим – бледным, с тёмными кругами под глазами, с мазком грязи на щеке. Она пыталась вспомнить «ощущение Димы» – тот якорь тёплой, простой нормальности. Но мысль соскальзывала, как с отполированного льда. Вместо него навязчиво всплывало другое: ледяная струйка пота, пробежавшая по позвоночнику, когда она в последний раз встретилась глазами с Яном, передавая журнал. Взгляд его был пуст, как стерильное поле перед операцией. Будто для него она уже перестала быть человеком, а стала просто переменной в выполненном уравнении – «сопровождающий медик, функция исполнена».

Дядя Вадя хрипло откашлялся, поправляясь за рулём.

– Чёртовы гатчинские просёлки, – пробурчал он в пространство. – Тьма хоть глаз выколи. И ни одной нормальной вывески.

Его голос, обычно такой основательный, звучал напряжённо, почти нервно.

Ян не отреагировал. Он сидел, откинув голову на подголовник, но Крис сомневалась, спит ли он. Его дыхание было настолько тихим и ровным, что его почти не было слышно. Он напоминал не человека, а очень дорогую, очень сложную машину, переведённую в спящий режим.

Крис закрыла глаза, пытаясь заглушить назойливый внутренний дискомфорт. Боль от ушибов превратилась в глухую, фоновую ломоту. Усталость была такой всепоглощающей, что границы тела начали растворяться. Она чувствовала, как сознание понемногу сползает в тёплую, тёмную яму забытья. Последней связью с реальностью был вибрационный гул пола под ногами и далёкий, как из другого измерения, звук радио, из которого лилась какая-то бессмысленная попса.

Разница между небытием и кошмаром составила долю секунды.

Сначала – не свет, а именно отсутствие тьмы. Ослепительная, всепоглощающая белизна, ворвавшаяся в салон через лобовое стекло. Не фары встречной машины – это было похоже на взрыв прожектора прямо перед ними. Свет, который не освещал, а стирал реальность, выжигая сетчатку.

Инстинкт вскрикнул «закрой глаза!», но тело не успело.

Потом – ЗВУК. Не визг тормозов. Первым был короткий, гортанный вопль дяди Вади, оборвавшийся на полуслове. Потом – скрежещущий, рвущий металл и душу ВОЙ, будто сама сталь корпуса вскрикнула в агонии. И уже под этот аккомпанемент – дикий, бешеный визг резины, впивающейся в асфальт, и глухой, кошмарный БА-БАХ удара о что-то неимоверно твёрдое.

Мир перестал быть трёхмерным. Он превратился в карусель из грубых, сокрушительных толчков. Крис оторвалась от сиденья, и ремень безопасности впился в плечо и ключицу, не удерживая, а наотмашь рванув тело вперед. Голова с силой ударилась о боковое стекло – глухой, костяной стук, который она почувствовала всем черепом. В ушах зазвенело. Предметы в салоне взлетели, как в невесомости: папка, термос, чей-то телефон, описывая немыслимые траектории и ударяясь о стены, потолок, лица.

Машина скорой помощи кувыркнулся. Не один раз. Сначала на бок с оглушительным лязгом, будто гигантская рука швырнула жестяную банку. Потом – через крышу. В этот момент Крис увидела, как потолок (а это уже был пол) приближается к её лицу со скоростью снаряда. Она инстинктивно закрыла глаза, подняв руки. Удар пришёлся по предплечьям, отозвавшись дикой болью. Потом ещё один переворот. И ещё. Каждый – с новым звуком: треск ломающегося пластика, звон бьющегося стекла, глухое бульканье переворачивающихся жидкостей.

Наконец, всё замерло. Тишина, которая наступила, была не отсутствием звука, а физической субстанцией. Глухой, давящей, звенящей в ушах. Воздух стал густым, непрозрачным, насыщенным едкой пылью от отделки, сладковатым запахом разлитого антифриза и чем-то ещё, острым и химическим – топливом.

Первым вернулось осязание. Боль. Не одна, а целый оркестр. Острая, режущая – в боку, где, вероятно, отозвалось ребро. Тупое, пульсирующее – в голове. Жгучее, разлитое – по рукам и лицу, куда впились осколки стекла. И всепроникающая, леденящая дрожь, идущая из самого центра, из костей.

Она открыла глаза. Мир лежал на боку. Точнее, это она лежала на том, что раньше было боковой дверью. Сверху нависали спинки сидений, теперь бывшие стеной. Прямо перед лицом висел на ремне Ян. Его тело было обмякшим, голова неестественно вывернута, лицо обращено к ней. Глаза были закрыты. Из глубокой, зияющей раны на левом виске медленно, почти церемониально, стекала тёмная, почти чёрная в этом свете кровь. Капля. Пауза. Ещё капля. Она падала на разорванный воротник его тёмного свитера, растворяясь в ткани.

«Дыши, – приказала она себе мысленно, и голос в голове прозвучал дико спокойно. – Сперва дыши. Потом двигайся.»

Она попыталась вдохнуть полной грудью, и боль в боку взвыла протестом. Воздух пах кровью и страхом.

– Эй… – её собственный голос был хриплым шёпотом, неузнаваемым. – Вадим? Ян?

Тишина. Только тонкое, жалобное шипение откуда-то спереди, из развороченного моторного отсека. И где-то далеко, за пределами этого металлического гроба, – шум дождя.

«Пожар. Взрыв. Надо выбираться. СЕЙЧАС.»

Страх, на этот раз чистый и кристальный, как осколок того самого стекла, пронзил апатию. Она с трудом подняла руку, пальцы нашли пряжку ремня. Они были мокрыми, скользкими – то ли от пота, то ли от крови. Она давила, царапала ногтями, пряжка не поддавалась. Паника, острая и кислая, подкатила к горлу. «Нет, нет, нет, не сейчас!» Слеза злости скатилась по щеке, смешиваясь с грязью и кровью. Она собрала все силы, упёрлась – и наконец щёлк! Ремень отстегнулся, и она грузно рухнула на «пол», на острые обломки и битое стекло. Новые уколы боли пронзили ладони и колени.

Она подняла голову, сканируя пространство. Впереди, за развороченными креслами, была водительская кабина. Фигура дяди Вади была видна лишь частично. Он не двигался. Его голова лежала на руле, окружённая тёмным, блестящим в отсветах аварийной лампочки ореолом. Смотреть туда дольше секунды было невозможно.

«Сперва Ян. Он ближе. Он дышит?»

Она поползла к нему, цепляясь за всё, что могло служить опорой. Каждое движение давалось через боль. Она добралась, коснулась его шеи. Кожа была холодной, влажной. Она замерла, пытаясь уловить пульс. Сперва – ничего. Только ледяной покой. Потом – слабый, далёкий, как эхо, толчок. И ещё один. Промежутки между ними были мучительно долгими, но пульс был. Нитевидный, угасающий, но живой.

Облегчение смешалось с новой волной ужаса. «Двоих не вытащить. Я одна. Машина может…» Мысль обрывалась, не желая договаривать. Шипение спереди становилось громче.

Расстегнуть его ремень оказалось пыткой. Пряжка была залипающей, деформированной от удара. Она царапала её ногтями, скользила, начинала снова. Её дыхание стало частым, прерывистым, в горле стоял ком. «Давай же, чёрт возьми, ДАВАЙ!» – мысленно выкрикнула она, и в этот момент механизм сдался с тихим щелчком.

Тело Яна обрушилось на неё всей своей мёртвой тяжестью. Она едва удержалась, застонав. Он был не просто тяжёл. Он был плотным, как будто его кости были отлиты из чугуна, а мышцы – из мокрой глины. Запах от него ударил в нос – не только крови, но и чего-то холодного, минерального, как запах мокрого камня в глубокой пещере.

Теперь предстояло самое трудное – вытащить его наружу. Задняя часть автобуса была смята, но там зияла чёрная дыра – грузовой отсек или вырванная дверь. Туда.

Она обхватила его под мышки, упёрлась ногами и потащила. Это было похоже на попытку сдвинуть гору. Его ноги волочились, цепляясь за каждую неровность. Её собственные раны горели огнём. Каждый сантиметр был победой, оплаченной криком мышц и рвущимся от натуги дыханием. В ушах уже не звенело – гудело, как в реактивном двигателе.

И вот, в самый отчаянный момент, когда она переваливала его через порог развороченного металла, её окровавленная, изрезанная ладонь полностью легла на его окровавленное предплечье. Это был не контакт. Это было слияние ран. Тёплая, почти горячая жидкость – его кровь – хлынула в её порезы, заполнила каждую царапину. Она почувствовала не просто влажность, а проникновение. Странное, отдалённое покалывание, будто в раны попала не кровь, а какой-то активный, живой агент. Отвращение, острое и животное, подкатило к горлу. Но остановиться было нельзя.

Последний рывок – и они вывалились наружу, на холодную, мокрую от дождя землю. Крис рухнула рядом с ним, не в силах больше держаться. Воздух, чистый и ледяной, обжёг лёгкие. Она лежала на спине, и дождь бил ей прямо в лицо, смывая кровь и грязь. Она пыталась дышать, но каждый вдох давил на сломанные рёбра. Вкус во рту был медным, солёным, бесконечно знакомым и от того ещё более чужеродным – вкус его и её крови, смешанных воедино.

Сознание начало уплывать, окрашивая края зрения в чёрный бархат. Где-то далеко, словно из-под толстой воды, она услышала приглушённый хлопок. Негромкий, как лопнувший пузырь. Потом тишина. Натянутая, неестественная.

И затем мир разорвался.

Это был не звук снаружи. Это было изнутри. Из того самого, уже пожиравшего машину огня. ВЗРЫВ отозвался не в ушах, а во всём теле – глухой, сокрушительной ударной волной, которая вдавила её в сырую землю. Огненный шар, оранжево-яростный, на мгновение осветил всё вокруг – искорёженный каркас автобуса, чёрные силуэты деревьев, бледное, безжизненное лицо Яна рядом. Жар опалил кожу лица и рук, высушил дождь на ресницах.