Зарима Гайнетдинова – Практика выживания хищника (страница 6)

И в глубине души, уже не умом, а тем самым, проснувшимся звериным чутьём, она знала: это не показалось. Что-то в этом «красавчике из НИИ» было неправильным. Мёртвым. И это что-то узнало в ней родственное. Или, что было страшнее, – потенциальную добычу.

Она с силой потянула тяжёлую металлическую дверь архива. Прохладный, пропахший пылью и старой бумагой воздух ударил ей в лицо. Здесь было безопасно. Здесь были только мёртвые диагнозы на полках. И они молчали. В отличие от того звенящего, ледяного безмолвия, которое он принёс с собой в коридор.

***

Неделя выдалась на редкость плотной, сжатой, как пружина. Дни сливались в череду дежурств, бесконечных обходов и попыток не ударить в грязь лицом перед Аллой Витальевной, чей ледяной, оценивающий взгляд Крис ловила на себе всё чаще, словно та проверяла её на прочность. Но в этом водовороте нашлось место для одного светлого, тихого затона.

Они с Димой сходили в кино. Это было настолько просто и банально, что от этого становилось почти волшебно. Он выбрал какую-то глупую комедию про потерявших память супругов, она купила огромный стакан сладкого попкорна. Сидя в темноте переполненного зала, Крис впервые за долгое время позволила себе расслабиться. Не думать о странной, вечно настороженной тишине Сергея, не вспоминать сжимающий желудок холодок от взглядов того, другого, не ловить себя на мысли о «семейном графике». Она была просто девушкой. Рядом с парнем, который смеялся искренне и громко, не оглядываясь по сторонам, и чья рука, накрывшая её ладонь на подлокотнике, была горячей. По-настоящему, по-человечески горячей. Она чувствовала под своими пальцами биение его пульса – быстрого, живого, такого знакомого.

После фильма они бродили по питерским улицам, ещё не до конца погрузившимся в ночь, и говорили ни о чём. Дима рассказывал, как мечтает выучиться на фельдшера и работать на «скорой», чтобы «не в четырёх стенах киснуть». Она слушала и думала: «Вот он. Мир. Настоящий. Тот, где есть будущее, карьера, обычные парни с обычными мечтами. Тот, ради которого я всё это и затеяла.»

Это ощущение – хрупкое, прозрачное, как первый утренний ледок на луже, – она унесла с собой домой. Оно стало её талисманом, щитом против всего иррационального и пугающего, что начало подкрадываться к её жизни. Она даже мысленно называла его «ощущением Димы» – тёплым, солнечным пятном где-то под рёбрами.

Но талисман, увы, не был всемогущим. Он – Ян, или, как его звали в больничных сплетнях, Ярослав, – не исчезал. Напротив, его появления стали частью больничного ландшафта, таким же неизбежным, как утренняя пятиминутка.

Он возникал в коридорах бесшумно, будто не шёл, а материализовался из полумрака у служебных лифтов. Крис выработала на него шестое чувство. Ещё за поворотом, ещё не видя его, она вдруг ощущала, как воздух вокруг менялся. Он становился гуще, холоднее, будто в больничную вентиляцию врывался поток воздуха из гигантского холодильника. И тогда она замирала на долю секунды – её тело реагировало раньше сознания, древним, звериным инстинктом: «Замри. Не дыши. Хищник на горизонте».

Потом он появлялся, и его взгляд, холодный и абсолютно отстранённый, скользил по ней. Это не было любопытство, не интерес, даже не оценка коллеги. Это было сканирование. Будто он видел не Кристину Исаеву, интерна в халате, а набор параметров: температуру тела, частоту пульса, химический состав пота. В этом взгляде не было ничего человеческого. И это пугало больше всего.

Иногда, ловя этот взгляд, она мысленно цеплялась за своё «ощущение Димы» – за память о том тёплом пульсе у неё в ладони. Это помогало. Ненадолго.

Сегодня утром, закончив обход и заполняя температурные листы, она снова почувствовала этот холодок. Не оглядываясь, она знала – он где-то рядом. Её пальцы непроизвольно сжали ручку. «Просто иди дальше, – приказала она себе. – Он просто коллега. Странный, неприятный, но коллега. Скоро суббота, кофе с Димой, всё будет хорошо.»

Именно в этот момент, когда она почти убедила себя в этом, из-за угла вылетела запыхавшаяся процедурная сестра, Татьяна, с круглыми от волнения глазами.

– Кристина! Ты здесь! Беги, быстрее! Алла Витальевна тебя срочно вызывает! Всё лицо белое, дело, похоже, пахнет керосином!

Лёгкое, почти счастливое ожидание субботы, которое только начало согревать её изнутри, испарилось мгновенно. На его месте возник знакомый, леденящий комок в нижней части живота – чистый, неразбавленный страх провала. «Что я сделала? Что упустила? Накосячила с документами? Пропустила критический показатель у пациента?» Мысли понеслись галопом, рисуя самые чёрные картины. Она бросила недописанный лист на стойку и почти побежала по коридору, чувствуя, как колени стали ватными.

Дверь в кабинет Аллы Витальевны всегда была немного тяжелее, чем все остальные в больнице. Сегодня она казалась каменной плитой. Крис толкнула её, и та со скрипнувшим звуком поддалась.

Кабинет был, как всегда, безупречен. Но сегодня в этом безупречном порядке висело невысказанное напряжение, словно перед грозой. Алла Витальевна стояла не за своим столом, а у огромного окна, спиной к комнате, созерцая больничный двор. При звуке шагов она резко, почти по-военному, развернулась. Её лицо было бледным, но не от страха, а от сверхконцентрированной, абсолютной решимости. В её серых, обычно таких невыразительных глазах, горел стальной огонь.

– Исаева. Закройте дверь. Садитесь, – её голос был тише обычного, но от этого каждое слово звучало весомее, отчеканиваясь прямо в сознании. – Времени на раскачку нет. Вы слушаете и запоминаете.

Крис молча опустилась на стул, стиснув руки на коленях, чтобы они не дрожали.

Дальше посыпался поток сухой, страшной информации. Как строитель кирпича, Алла Витальевна выкладывала перед ней факты: вчерашняя смерть, идеально сохранённые органы, подписанное согласие на донорство. Потом – другая история, ещё более хрупкая: двенадцатилетний мальчик в Гатчине, последняя стадия, считанные часы. Голос главврача не дрогнул ни разу. Это был голос командующего перед решающим сражением.

– Печень уже извлечена и помещена в перфузионный аппарат, – продолжала она, её пальцы нервно, несвойственно для неё, постукивали по стеклу стола. – Транспортировка – критический этап. Все опытные хирурги и трансплантологи либо на операциях, которые нельзя прерывать, либо вне города. Машина со спецоборудованием и водителем Вадимом готова. С ним поедет специалист по транспортировке органов, Ян Ковальский, из НИИ скорой помощи. Он знает аппаратуру и протокол лучше любого из нас.

Услышав это имя – Ян Ковальский – Крис почувствовала, как внутри у неё что-то обрывается. Не просто тревога. Настоящая, физическая волна дурноты. Весь тёплый талисман «ощущения Димы» разлетелся на осколки, уступая место ледяному, животному ужасу. Ехать с ним? Один на один в закрытой машине? Час, а то и больше?

Её лицо, должно быть, выдало этот ужас, потому что Алла Витальевна на мгновение задержала на ней свой стальной взгляд.

– Ваша задача, – продолжила она, не давая Крис возможности вставить слово, – быть официальным сопровождающим медиком от нашего учреждения. Вы будете контролировать общие параметры аппарата, вести журнал температуры и вибраций, быть на постоянной связи со мной и с принимающей стороной. Вы – мои глаза и уши в этой машине. Это огромная ответственность, Исаева. На кону жизнь ребёнка. Всё абсолютно понятно?

Вопрос был риторическим. В её тоне звучало: «Если непонятно, ты не та, кем я тебя считала».

Крис попыталась сглотнуть, но горло было сухим. Она кивнула, чувствуя, как это движение даётся с нечеловеческим усилием.

– Так… так точно, – её собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. В голове гудело только одно: «Не дай бог. Не дай бог что-то пойдёт не так. Из-за меня… из-за моей паники, из-за этого… этого странного Яна…»

– Хорошо, – Алла Витальевна снова повернулась к окну, давая понять, что аудиенция окончена. – Они ждут у служебного выхода. У вас пятнадцать минут на дорогу, чтобы ознакомиться с документацией. Никаких задержек. Вперёд.

Приказ был отдан. Путей к отступлению не было.

Крис поднялась со стула, и ноги едва повиновались ей. Она вышла из кабинета, и дверь с тихим щелчком закрылась за её спиной, словно захлопнулась ловушка.

Стоя в пустом коридоре, она поняла, что дрожит – мелкой, частой дрожью, от которой зуб на зуб не попадал. Она боялась. Боялась ответственности, боялась за того мальчика. Но больше всего, до тошноты, до головокружения, она боялась его. Ян. Того, чей взгляд замораживал кровь. И сейчас ей предстояло провести с ним в тесном, движущемся пространстве больше часа.

Она сделала глубокий, судорожный вдох, пытаясь найти в памяти то тёплое пятно, то «ощущение Димы». Но оно было далеко, как сон. Реальностью был холод служебной лестницы, запах бензина от машины и долгая, пугающая дорога в обществе самого странного и пугающего человека, которого она только знала.

Её мир, который она так старательно строила – с работой, с надеждами, с простым человеческим теплом, – вновь пошатнулся, грозя рухнуть в какую-то новую, неведомую и тёмную реальность. И первым шагом в эту реальность была дорога в Гатчину.

Возвращались молча. Словно выполненная миссия высосала из салона не только кислород, но и саму возможность речи. Только гул мотора, навязчивый, как шум в ушах после концерта, и монотонный стук дворников, сгонявших с ветрового стекла не то дождь, не то изморось.