Зарима Гайнетдинова – Практика выживания хищника (страница 14)

Она прижалась лбом к холодному бетону, рыча сквозь стиснутые зубы. Рыча так, как никогда не рычала. По-звериному. В горле рвался вопль, но она давила его, кусая собственную руку до крови. Свой, чёрный, холодный вкус собственной крови лишь на секунду перебил тот, сладкий, манящий запах из-за угла.

Трещины на коже будто углубились. В них будто струился не пот, а сама тьма. Она теряла форму. Теряла себя.

А голоса смеялись. Жизнь била ключом в двадцати метрах от неё. И эта близость была самой изощрённой пыткой, какую только можно было придумать.

Всё человеческое в ней было сломано и отброшено, как ненужная оболочка. Осталось лишь идеальное орудие для кормления. И оно уже выбирало, с кого начать. Мышцы ног, готовые к рывку, свела судорога – последний протест атрофирующейся воли.

– Кристина.

Голос. Чёткий. Твёрдый. Не вливался в гул голодного безумия – рассекал его, как лезвие. Он знал её имя. Настоящее имя. Не то, что кричал инстинкт.

Она обернулась. Рывком, с низким горловым рычанием, которое сорвалось само. За её спиной, в трёх шагах, стоял Ян. Не в шикарном пальто, не с холодной усмешкой наставника. В простой тёмной куртке, лицо напряжённое, освещённое косым светом уличного фонаря. В его руке, вытянутой к ней, как к дикому зверю, была пробирка. Не пакет. Маленькая, лабораторная, с тёмно-бордовым содержимым. Она пахла. Сладко. Медно. Спасением.

– Пей, – приказ прозвучал тихо, но с такой железной интонацией, что её чёрные глаза на миг сузились. – Ты должна.

– Н-нет… – выдавила она сквозь клыки, с трудом владея языком, который казался чужим. Она мотала головой, и это движение было уже не человеческим, а тварьим, отрывистым. – Не буду… Не надо… из меня… в это… – Она с ненавистью ткнула пальцем (коготь? это был уже почти коготь) в свою грудь. – Лучше умру!

Он не моргнул. Его глаза, такие же древние и знающие, как её новые – слепые и голодные, смотрели прямо в её тьму.

– От этого не умирают, – сказал он безжалостно. – Но окончательно теряют человечность. Навсегда. Твоя душа не упокоится. Она останется здесь, в этой оболочке, и будет смотреть, как ты режешь глотки, и сходить с ума от бессилия. Поверь, если бы это было так легко – умереть от жажды, – многие бы уже давно воспользовались этим способом.

Он сделал шаг вперёд. Она отпрянула, зашипев, спина ударилась о бетон.

– Если ты сейчас же это не выпьешь, – он не повышал голос, и от этого слова звучали как приговор, – то через пять минут ты уже не будешь себя контролировать. А те люди, – он кивнул в сторону смеха, – через десять минут будут мертвы. От твоих рук. И клыков. А очнувшись… – он замолчал, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то такое старое и страшное, что даже её голод отпрянул, – …ты сама будешь умолять меня убить тебя. И я, может быть, даже смогу. Но память об этом – останется. Навсегда.

Он протянул пробирку ещё ближе. Палец на стекле был белым от силы хватки.

– Поверь. Я через это проходил.

И в этих последних словах не было ни угрозы, ни жалости. Была страшная, горькая правда товарища по несчастью, который стоит по ту сторону пропасти и протягивает верёвку, зная, что она обожжёт руки, но это – единственный шанс.

Она выхватила пробирку из его руки движением, в котором не было ни благодарности, ни покорности – только животная, отчаянная необходимость. Стекло хрустнуло под её пальцами, но не разбилось. Она опрокинула содержимое в горло, жадно, захлёбываясь, не пытаясь ощутить вкус – ей было нужно вещество, наполнение, прекращение этой чудовищной пустоты.

Ян не отходил. Он смотрел, как она пьёт, и его взгляд был тяжёлым, как гиря. Не осуждающим. Констатирующим. Таким, каким хирург смотрит на сложнейшую операцию, зная, что это лишь первый из десятков подобных разрезов.

– На первое время, – начал он ровным, инструктивным тоном, пока она, задыхаясь, вылизывала последние капли, – оставлю тебе пару таких пробирок. И мешки с донорской кровью из банка. Чаще пей донорскую. Её достать… проще. А это, – он кивнул на пустую пробирку в её дрожащей руке, – сублимированная. Концентрат. Выведен в лаборатории НИИ. На такие… крайние случаи. Когда контроль на нуле, а донорская – как вода для пожара в степной буре.

Эффект был не мгновенным, но неотвратимым. Сначала отступила дрожь – та, что выворачивала суставы. Потом, медленно, будто противясь, влились силы. Не человеческая бодрость, а тяжёлая, свинцовая уверенность, что теперь ты не рухнешь замертво. И тогда начали отступать признаки.

Глаза. Чёрная, маслянистая бездна в них заколебалась, помутнела. И сквозь неё, как сквозь рассеивающийся дым, проступил цвет – её собственный, серо-зелёный, затравленный, полный слёз. Зрачки вернулись, крошечные точки, дико расширенные после тьмы.

Клыки. Они не втянулись обратно. Они… рассосались. Острая, давящая боль в дёснах сменилась тупой ломотой, а затем и она ушла, оставив лишь странную пустоту и чувствительность. Она провела по ним языком. Обычные зубы. Немного острые клыки, но… человеческие. Её зубы.

И в этот момент, когда тело вернуло ей видимость себя, нахлынуло осознание. Не фрагментами. Целиком. Волной, ледяной и тяжёлой, как цемент.

АВАРИЯ. Переворот. Его кровь, тёплая и солёная, на её губах. Взрыв. Провал. Пробуждение в больничной палате. Эта невыносимая ЖАЖДА. Коридоры, тянущие, как магнит, вниз… Туда, где пахнет… СЛАДКО. Банк крови. Эта женщина в халате… Её шея… Запах из разорванного пакета… Медный вкус во рту… Потом побег. И вот это… вот ЭТО… она сидела за гаражами и смотрела на людей… смотрела, как…

Она поняла. Поняла всё. Что с ней случилось. Что она теперь. Не гипотеза, не намёк – а неопровержимый, физиологический факт.

Мысль оборвалась. Колени подкосились сами, без её воли. Она не упала – она скатилась на холодный, грязный асфальт, ударившись коленями и ладонями. Пробирка выскользнула и покатилась, звеня.

И тогда её накрыло. Не истерика. Глухое, беззвучное сотрясание, из которого вырывались не рыдания, а какие-то хриплые, надрывные всхлипы. Слёз не было. Слёзница, казалось, высохла навсегда. Она плакала пустотой, отчаянием, ужасом перед той бездной, в которую только что заглянула и из которой её вытащили силой, чтобы обречь на жизнь рядом с ней.

Она рыдала, сгорбившись, трясясь, не в силах вымолвить ни слова. Рыдала по себе. По той Крис, которая была вчера – медсестре, девушке с планами. Та девушка умерла в той аварии. А это… это что-то новое, чужое, страшное, что теперь живёт в её коже, с её лицом.

А Ян стоял рядом. Не касаясь её. Не утешая. Он просто стоял, как страж у входа в её новый ад, дожидаясь, когда первый шок пройдёт и останется лишь холодная, неуютная правда: всё, что было до этой ночи, – кончилось. Навсегда. Добро пожаловать в реальность.

– Вставай, – сказал он наконец, и в его голосе не было ни капли сочувствия, только усталая практичность. – Холодно. И тебе нельзя здесь оставаться. Пойдём.

***

Машина плыла по ночным улицам Санкт-Петербурга, будто через толщу чёрной воды. Стекло было холодным, почти ледяным, под её лбом – единственная точка, где она могла сосредоточиться, чтобы не думать. Не думать о том, что залило её рот там, за гаражами. Не думать о его лице, освещённом фонарём. Не думать о том, что с ней стало.

Опустошение было полным, как вакуум после взрыва. Она чувствовала не эмоции – чувствовала отсутствие. Всё, что наполняло её раньше – амбиции, усталость после смен, нежность к Диме, лёгкое раздражение на Свету за разбросанные вещи, – всё это испарилось. Осталась лишь плотная, тяжёлая оболочка, внутри которой гудел неумолчный звон – отголосок голода, страх перед его возвращением.

– Поедем ко мне, – сказал Ян, не глядя на неё. Руки его лежали на руле расслабленно, но в углу его глаза, в том, что она видела боковым зрением, была та же напряжённость, что и в момент с пробиркой.

– Нет, – её голос прозвучал хрипло, но твёрдо. – Я хочу домой.

Он повернул голову. Взгляд его был таким же, каким он смотрел на неё за гаражами – оценивающим, сканирующим. Он искал трещины.

– Ты сможешь себя контролировать?

Она закрыла глаза, прижалась лбом к стеклу сильнее.

– Да, – солгала она. – Контролирую. Я хочу увидеть Свету. И Сергея.

Она сказала это не из нежности. Это был последний якорь. Если они посмотрят на неё и не отшатнутся – значит, где-то ещё есть часть её мира, которая не рухнула окончательно. Или, может быть, она просто хотела увидеть последнее, что осталось от Крис, перед тем как окончательно с ней попрощаться.

Ян смотрел на дорогу, его профиль был резким на фоне мелькающих фонарей.

– В больницу тебе пока нельзя, – сказал он через минуту, голосом инструктажа по технике безопасности. – Там слишком много крови. И ран. Запах будет сводить с ума. Ты себя не сможешь контролировать.

Она кивнула, не открывая глаз.

– Оформим тебе больничный. На месяц. Отдохни дома. – Он сделал паузу. – И учись. Каждый день. Каждую минуту.

– Да, – прошептала она. – Хорошо.

Они остановились у знакомого пятиэтажного дома. Её дом. Квартира на третьем этаже, с треснувшей плиткой в подъезде и запахом борща от бабушки с первого. Она вышла из машины, и ночной воздух ударил в лицо не холодом, а букетом. Она вздрогнула.

Раньше она чувствовала город как фон: выхлопы, пыль, цветущую липу летом. Теперь он раскрылся перед ней как анатомический атлас. Из открытой форточки на втором этаже пахло спящим человеком – тёплым, сонным, с лёгкой нотой пота и стирального порошка. Из подвала тянуло сыростью, плесенью и… кровью. Мышиной. Свежей. Её горло сжалось спазмом.