Зарима Гайнетдинова – Практика выживания хищника (страница 15)
– Ключи, – сказал Ян, стоя рядом. Она молча протянула ему связку. Он отпер дверь подъезда.
Лестница. Каждый шаг отдавался в её новом слухе гулко, как барабанная дробь. Она слышала за дверями: храп, тиканье часов, бормотание во сне, шелест страниц (кто-то не спит), стук сердца за стенкой… Бум. Бум. Бум.
Она остановилась на своей площадке. Дверь с облезлой краской и дурацкой наклейкой «Осторожно, злая собака!», которую Света прилепила для смеха.
– Позвони, – сказал Ян, оставаясь на ступеньке ниже. – Я подожду здесь. Если что…
Она не стала спрашивать «что». Кивнула и нажала на звонок.
За дверью – мгновенная тишина. Потом – топот. Не один. Два. Быстрые, лёгкие, но… не совсем человеческие в своей стремительности. Она это слышала теперь. Чувствовала.
Дверь распахнулась.
Света и Сергей стояли на пороге. На их лицах было ожидание, тревога, готовность обнять. Они сделали шаг вперёд. И замерли.
Это произошло в долю секунды. Почти незаметно. Но Крис увидела. Увидела, как ноздри Сергея дрогнули и раздулись. Как мышцы на его плечах напряглись под футболкой, будто готовясь к прыжку. Как взгляд Светы, полный радости, на миг помутнел от инстинктивного отторжения.
От неё пахло.
Не плохо. Не гнилью. Просто… по-другому. Чужеродно. Холодно, пусто, с лёгкой, едва уловимой металлической нотой под кожей. Как запах старого камня, вымытого дождём, и свежего, только что пролитого железа. Это был запах чужой территории. Врага. Запах того, что в их семейных историях, передаваемых шепотом, означало опасность, скрытность, смерть.
А от них… от них пахло жизнью. Горячей, буйной, чуть звериной. Не просто людьми. Вился запах шерстью, лесом, влажной землёй после дождя, адреналином и чем-то тёплым, молочным – возможно, памятью о детстве, о превращениях, о другой, своей, природе. Это был запах не врага, но другого вида. Сильного, здорового, но совершенно иного.
Крис стояла у двери, не в силах сделать шаг. Она видела эту невидимую стену между ними, возведённую в одно мгновение её новым существом. Её собственные инстинкты, смутные и новые, шептали: «Не люди. Не добыча. Другое. Осторожно».
– Привет, – прошептала она. Слово вышло хриплым, чужим.
Тишина длилась вечность. Сергей первым сломал её, с силой протёр ладонью лицо, будто стирая с него маску нахлынувшего зверя.
– Чёрт… – выдохнул он, и в его голосе было больше изумления, чем страха.
Но Света не думала. Её мозг, всегда быстрый и эмоциональный, на секунду отключил инстинкт. Она увидела не запах, не угрозу. Она увидела Крис. Свою сестру. Бледную, с красными от слёз глазами, стоящую на пороге, как потерянный ребёнок.
Света отбросила все мысли, все сомнения, всю древнюю память крови. Она рванулась вперёд.
Объятие было жёстким, почти болезненным. Света вцепилась в неё, прижалась лицом к её холодной щеке.
– Всё, – сказала Света твёрдо, и её голос дрожал, но не от страха. – Всё, поняла? Мы с тобой. Мы всегда будем с тобой.
Крис стояла, не в силах поднять руки, чтобы обнять в ответ. Её тело было сковано, а в носу стоял этот тёплый, звериный, такой знакомый и такой пугающий теперь запах. Она боялась пошевелиться. Боялась, что её новое нутро среагирует неправильно.
– Вместе преодолеем это, – продолжала Света, не отпуская её, говоря прямо в ухо, горячим шёпотом. – Ты слышишь? Ты теперь не одна в этом… в этом своём новом дерьме. Мы будем учиться вместе. Ты – свою жажду, а мы… – она фыркнула, и в этом звуке уже была знакомая Крис дерзость, – …мы будем учиться не шарахаться от тебя, как кролики. Правда, Серёг?
Сергей, всё ещё стоявший в дверях, медленно выдохнул. Напряжение с его плеч ушло, сменившись усталой покорностью судьбе.
Сергей, всё ещё стоявший в дверях, медленно выдохнул. Его взгляд скользнул по Крис – не по глазам, а по контуру её фигуры, будто он сканировал угрозу, а не видел подругу.
– Правда, – пробурчал он, голос глухой от напряжения.
Он сделал шаг вперёд, к ним. Движение было неестественным, как будто его тянуло два разных каната. Он обнял их обеих – Крис и Свету – одним быстрым, сильным, но коротким движением. Его объятие было не объятием. Это жест – жест воли, преодоления. Его мускулы под футболкой стали каменными на секунду. Крис почувствовала, как он вздрогнул, едва коснувшись её. Не от страха. От физиологического отвращения, глубокого, как пропасть.
Он отстранился первым, не глядя ей в глаза.
– Да, мы… всегда будем рядом, – выдавил он, слова звучали пусто, как заученный урок. Потом резко развернулся и ушёл в комнату, хлопнув дверью не со злости, а с такой обречённой тишиной, что стало страшнее любого крика.
За дверью. Тишина. Потом – приглушённый, сдавленный звук. Удар. Не о стену. О плоть. Сергей стоял, прислонившись лбом к косяку, и с силой, от которой хрустели кости, вжимал в рот собственный кулак, кусая суставы до боли, до крови, которую он сейчас ненавидел, потому что её запах был частью этого кошмара. Слёз не было. Была ярость. Немая, бессильная ярость на всё: на судьбу, на вампиров, на себя, на свою природу, которая не позволяла ему просто обнять девушку, в которую он был влюблен с пятого класса.
«Запах… – крутилось в его голове, разрывая её на части. – Этот чёртов… генетический запах врага. Он в ней. Он теперь в ней навсегда. Как это вытравить? Как на это смотреть? Как дышать этим, когда каждый клеточный рефлекс кричит: «ЧУЖОЙ! ОПАСНО! БЕГИ ИЛИ УБИВАЙ!»»
Он сжал зубы ещё сильнее, и на его руке выступила кровь. Его собственная. Тёплая, родная, звериная. Её вкус был знакомым и своим. А там, за дверью, была Крис. Её запах был холодным и чужим. И между этими двумя истинами не было моста. Была только дверь. И его кулак во рту, заглушавший рык.
Крис наконец смогла поднять дрожащие руки и слабо похлопать Свету по спине. Это было всё, на что она была способна.
– Спасибо, – выдохнула она, и в этот раз в её голосе прорвалась настоящая, человеческая боль. – Мне… мне так страшно.
– Знаю, – прошептала Света, ещё крепче сжимая её в объятиях. – Знаю, сестра. Но мы тут. Мы дома.
А внизу на лестничной клетке, в тени, стоял Ян. Он всё слышал. И на его лице, обращённом к темноте подъезда, не было ни умиления, ни облегчения. Было лишь холодное понимание. Первый, самый простой рубеж взят. Впереди – десятки других, куда более жестоких. И то, что только что произошло, было не счастливым финалом, а всего лишь прологом к настоящей войне. Войне за себя. И за тех, кого она, возможно, всё ещё может любить.
***
Сон не приходил. Он вообще, казалось, навсегда вычеркнул её из своего списка. Ночь была не тёмной, а густой. Она слышала всё: скрип матраса в соседней комнате, где ворочался Сергей; ровное, глубокое дыхание Светы; шорох мыши в стене за шкафом; и гул города – миллион сердец, бьющихся за кирпичом и бетоном, сливавшихся в один пульсирующий, навязчивый гул. Это был звук пира, на который её не позвали. Или позвали, но в качестве блюда.
Утро настало не с рассветом. Оно настало со звуком. Звонок будильника у Светы, лязг замка, приглушённые голоса на кухне, запах кофе, который теперь пах для неё не кофе, а горькой, обжигающей химией. Она лежала с открытыми глазами, уставившись в потолок, и слушала, как собираются на работу те, чья жизнь ещё имела расписание, смысл, будущее.
Щелчок входной двери. Тишина. Они ушли.
Только тогда она поднялась. Движения были осторожными, будто она боялась разбудить что-то в себе. Надела халат, обвила его покрепче. В квартире пахло ими – тёплой шерстью, лесом, жизнью. И где-то под этим – им. Её новым миром.
Она подошла к холодильнику. Рука на мгновение замерла на ручке. Что она увидит? Обычные продукты? Уже нет.
Она открыла дверцу. Яркий свет осветил полки. И она увидела.
Её полка. В самом низу, отделённая от сыра, колбасы и йогуртов пустым пространством, будто карантином. Аккуратно стояли ряды вакуумных пакетов с тёмно-бордовой жидкостью. На каждом – этикетка. Группа, резус, дата забора. Света не просто положила их. Она бережно убрала, выделила. Проявила заботу. Самую чудовищную заботу на свете.
«Хм, – беззвучно пошевелила она губами. – Как мило.»
Она взяла один пакет. Он был холодным, упругим, как желе. Держала его в руках, разглядывая. Это не еда. Это медицинский материал. Её завтрак. Обед. Ужин. Её всё.
С отвращением и любопытством она надорвала уголок. Запах ударил в нос – металлический, сладковатый, живой. Её слюнные железы отозвались мгновенной, предательской болью. Она поднесла пакет к губам, сделала маленький глоток.
Холод. Ледяная, тяжёлая волна, обжигающая горло неестественным холодом. Вкус был… пустым. Как пить ржавую воду. Ни удовольствия, ни насыщения. Только физиологический факт: в желудок поступила жидкость. Её тело взбунтовалось. Это было неправильно. Кровь должна быть тёплой. Должна пахнуть страхом или жизнью. Должна гореть.
Она выплюнула остаток в раковину, давясь. Отдышалась. Потом взяла стакан, налила в него из пакета. Тёмная жидкость выглядела в стекле ещё более чужой и пугающей. Она поставила стакан в микроволновку. Нажала кнопку. Тихий гул. Десять секунд. Двадцать.
Достала. Парок шёл от поверхности. Она осторожно поднесла к носу. Запах изменился. Стал глубоким, бархатистым, почти шоколадным. С нотками… железа? Меди? Тёплой кожи?