Зарима Гайнетдинова – Практика выживания хищника (страница 13)

Слово повисло в воздухе, тяжёлое и зловещее.

– В смысле, клан? – Света обернулась к Сергею, но тот смотрел только на Яна, его лицо стало маской понимания и ярости. – Они… они её теперь к себе заберут? Как свою?

– Не как свою, – холодно поправил Ян. – Как ресурс. Как нарушителя спокойствия. Как проблему, которую нужно либо поставить под контроль, либо ликвидировать. У них свои законы. Старше и жёстче моих. Им не понравится, что на их территории завёлся неконтролируемый новичок, устроивший погром в человеческой больнице.

– А ты? – вклинился Сергей, его голос был тихим и опасным. – Ты что, не из их… клана?

– Я старше их. И живу по своим правилам. И у меня с ними… договорённости, – ответил Ян уклончиво. – Но сейчас они, возможно, уже в курсе. Событие в банке крови не останется незамеченным. Слишком криминально-вампирская подпись: амнезия, заживающие укусы, украденная кровь.

Света схватилась за спинку стула, чтобы не упасть. Картина, которую он рисовал, была ужаснее любых кошмаров: Крис, обезумевшая от голода, преследуемая фанатиками-охотниками, а потом пойманная какими-то древними, безжалостными судьями.

– И что… что мы можем сделать? – выдохнула она, в её голосе звучало отчаяние.

Ян посмотрел на неё прямо.

– Я найду её первым. И обучу. Контролю, выживанию, скрытности. Я сделаю так, чтобы она не была угрозой и не стала добычей.

– А почему мы должны тебе верить? – вырвалось у Сергея. – Ты же сам всё это и устроил!

– Да, – признал Ян без тени сожаления. – И поэтому это моя ответственность. Мой долг. И моё искупление. – Он произнёс это слово так, будто оно было выбито у него на костях. – Я не позволю Клану или охотникам забрать её. Но чтобы сдержать это обещание, мне нужно знать всё, что можете рассказать вы. Где она могла бы спрятаться? Куда бы побежала, напуганная, чувствуя себя монстром?

В комнате воцарилась тишина. Света и Сергей переглядывались. Ненависть к этому существу боролась в них с ещё более сильным чувством – страхом за сестру. Ян не угрожал. Он предлагал худший из всех зол вариант, который, однако, звучал как единственный шанс.

– Она… она не пойдёт к людям, – тихо начала Света, глядя в пол. – Она их боится. Себя боится. После вчерашнего… она, наверное, считает себя чудовищем.

– Значит, будет искать безлюдное место, – заключил Ян. – Заброшенное. Тёмное. Без окон.

– Промзона, – хрипло сказал Сергей. – Заводы у реки. Старые склады. Там много таких дыр. Мы… я иногда там бегал. Знаю некоторые места.

Ян кивнул, и в этом кивке была благодарность.

– Дайте мне адреса. Или координаты. Всё, что знаете.

Света вдруг подняла на него глаза, и в них вспыхнула старая злость.

– А если найдёшь… что ты с ней сделаешь? Не… не причинишь ей боль?

Ян смотрел на неё, и в его тёмных, неотражающих свет глазах, казалось, на миг мелькнуло что-то вроде… усталой печали.

– Больше всего боли ей причинит голод и незнание. Я научу её с этим жить. Это всё, что я могу обещать.

Он протянул руку – не для рукопожатия, а как жест, чтобы принять листок. Сергей, скрипя зубами, достал обрывок бумаги и что-то быстро начертил на нём – схему промзоны с крестиками.

Ян взял бумагу, спрятал её во внутренний карман.

– Не выходите ночью. Не ищите её сами. Если она появится… позвоните по этому номеру, – он положил на комод визитку с единственным номером телефона. – И не приглашайте в дом никого незнакомого. Даже если они будут выглядеть как люди.

Он повернулся, чтобы уйти, его силуэт уже сливался с темнотой прихожей.

– Ян, – окликнула его Света. Он остановился, не оборачиваясь. – Спаси её. Пожалуйста.

Он не ответил. Просто кивнул, снова натянул капюшон и очки и растворился в коридоре, закрыв за собой дверь с тихим щелчком.

Света опустилась на пол, обхватив голову руками. Сергей подошёл к окну, глядя в ночь, в ту сторону, где были склады. Вынужденное перемирие было заключено. Теперь их сестра была разменной монетой в игре между древним вампиром, таинственным Кланом и её собственной, неконтролируемой природой. Исход этой игры зависел от того, кто найдёт её первым.

***

Солнце, наконец. Отступило. Не как свет – как раскалённый пресс, поднявшийся с её кожи. Но облегчения не было. Была пустота. Сухая, звонкая, как треснувший колокол.

Крис лежала за грудой ржавых бетонных блоков – бывшего гаража, теперь – её склепа на эту ночь. Асфальт под ней отдавал запахом пыли, машинного масла и… крови. Не явной. Следовой. Миллионы невидимых капель, втоптанных в городскую грязь за годы. Её новый мир пах катастрофой в замедленной съёмке.

А в жилах… в жилах гудело. Не голод. Голод – это когда хочешь есть. Это было иное. Физиологический бунт. Каждая клетка, лишённая того, что стало для неё кислородом, кричала тихим, неумолимым визгом. Кожа, ещё вчера упругая и живая, сегодня натянулась на костях, как пергамент. Под взглядом луны она видела, как на тыльной стороне ладони проступает сеточка трещин – не глубоких, а словно фарфор, который слишком долго сушили на огне. Сухость. Вечная, всепоглощающая сухость изнутри.

Она вцепилась в единственный якорь. Дмитрий. Его улыбка, которая появлялась в уголках глаз раньше, чем на губах. Запах не одеколона, а больничного антисептика «Ахдез» и кофе из автомата, который всегда витал вокруг него после смены. Запах их общего мира, мира «скорой», который теперь для неё закрыт.

Она вспоминала его тёплые, сильные ладони – те самые, что ловко накладывали шины и одним движением вводили катетер, – как они сжимали её пальцы, когда он провожал её до дома после долгой ночной смены. Вспоминала его смех, хриплый от усталости, когда они, выбравшись на крыльцо больницы под утро, делились самым абсурдным случаем за ночь: «Крис, представляешь, мужик с переломом ключицы требовал, чтобы я ему гипс на лоб наложил – «для симметрии, доктор!»».

Но образ рассыпался. Как стерильная марля, поглощающая кровь, его тёплые воспоминания впитывали её нынешний холод и чернели на глазах. Он – там, в ярко освещённом отделении, где пахнет жизнью, пусть и больной. Она – здесь, в ржавой тьме, где пахнет смертью и ржавчиной. Он – лечит. Она… она теперь то, от чего люди бегут к нему в травматологию с переломами и рваными ранами.

Контраст был невыносим. Её якорь не держал. Он разрывал душу пополам. Каждая мысль о нём была теперь уколом: «Что он скажет, если увидит меня сейчас? Каким шприцем он будет от меня защищаться?»

«Я не могу…» – прошептали её потрескавшиеся губы без звука. Но это была уже не мольба о спасении. Это было признание поражения. Тот мир, где был Дима, – умер. И память о нём лишь подчёркивала мертвенность её нынешнего существования.

Сознание – то самое, человеческое, врачующее, упрямое – сжималось в крошечную, дрожащую точку где-то в глубине черепа. Его затягивало в воронку инстинкта, в тот самый чёрный омут, который она боялась ощутить на дне себя.

И вдруг – ГОЛОСА.

Сначала – как далёкий гул. Потом – отдельные ноты. Смех. Жизнь. Молодая кровь.

Крис замерла. Но это был не замерший человек. Это было затаившееся животное. И в этот миг что-то внутри щёлкнуло. Не в мозгу. Глубоко в челюсти, у корней зубов. Тупая, распирающая боль – и дикое, щекочущее облегчение.

Клыки. Они выдвинулись сами, как клинки автоматического ножа, наполнив ей рот острым, металлическим привкусом собственной плоти. Десны заныли, будто их проткнули раскалёнными спицами. Она провела языком по новым, чужеродным контурам – длинным, острым, совершенным для одного-единственного действия.

И тогда изменились глаза.

Не просто потемнели. Их залило. Беззвёздной, маслянистой чернотой, в которой растворились и радужка, и зрачок. Ни искры, ни отражения. Только две лужи густой, живой тьмы, впитывающие всё вокруг. Она не видела мир – она сканировала его на предмет тепла, движения, пульсации. Эти глаза не принадлежали девушке, которая боялась. Они принадлежали голоду. Звериному, древнему, бездонному. Глаза дьявола в тени гаражей.

Именно этими глазами она увидела сквозь щель. Не лица – цели. Длинная шея девушки стала схематичной картой с пульсирующей синей артерией. Запястье парня – идеальной мишенью. Её сознание, та самая сжатая точка, кричало от ужаса, глядя на мир через эти чёрные линзы инстинкта.

Она видела слишком много. Видела, как под кожей бегут эритроциты. Чувствовала, как адреналин сладостью разливается в их крови от ночной вольницы. Слюна хлынула ручьём, густая и едкая, и она давила её, закусывая собственную, теперь такую уязвимую, губу. Новые клыки легко пронзили кожу, и вкус её собственной, холодной, «неправильной» крови лишь сильнее распалил жажду к той, настоящей, что билась в такт смеху в двадцати шагах.

Контроль треснул. Не как стекло, а как плотина, с которой посыпалась крошка цемента. Первая трещина. Потом вторая. Мысли превратились в обрывки.

«…голод…»

«…всего глоток…»

«…они сильные, молодые, не умрут…»

«…просто… ослабить…»

Она уже не думала. Она вычисляла. Взглядом хирурга, но с целями мясника. Какая цель ближе? Кто повёрнут к ней спиной? Кто слабее? Её пальцы впились в бетон, оставляя на пыли следы. Ногти… казалось, они стали длиннее. Острее.

«НЕТ.»

Это был не голос. Это был последний спазм воли. Она вдавила ладони в глазницы, пытаясь физически вырвать из головы эту картинку, эти звуки, этот запах. Но это было всё равно, что пытаться не дышать. Голод был уже не в желудке. Он был в костях. В мозге. Он стал её новой автономной нервной системой.