Залим Шибзухов – Играя жизнь (страница 6)
«Значит, все в порядке, — сказала она своему отражению. — Ты не распадаешься на куски. Ты не обязана быть в двадцать пять как в семнадцать, а в сорок пять — как в тридцать. Ты растешь. Меняешь русло. Но вода — та же. Состав — тот же».
Чувство легкости было поразительным. Стали понятны новые правила игры. Не нужно цепляться за старые берега — русло все равно сместится. Не нужно бояться, что ты «потеряешь себя» — себя-то как раз и не потеряешь, если только не перестанешь течь совсем, не остановишься, не застоишься, не превратишься в болото и не зарастешь тиной.
На следующий день она купила новый блокнот, простой, без кожаного переплета. И записала туда первую за много лет мысль, которая не была строчкой из списка дел. Всего пару строк. О том, как странно и прекрасно осознавать себя участником череды событий.
Почерк, конечно, с годами стал четче и быстрее. Но наклон букв, любовь к длинным тире и едва уловимая артистичность заглавных «А» — все это было тем же самым — подписью внутреннего Автора под текстом собственной, все еще продолжающейся, долгой жизни.
Несущая стена
Денис пришел к выводу, что его жизненная стратегия треснула. Как стена в старом доме, когда начинаешь сверлить в неподходящем месте. Все держится, но вид испорчен, и непонятно, насколько это серьезно и опасно.
Денис затеял ремонт в хрущевке, доставшейся от бабушки. Прораб, веселый мужик в запыленных штанах, ткнул пальцем в план: «Вот тут, Денис Иваныч, у нас несущая стена. Ее нельзя трогать. Все остальное – хоть завтра ломай. А эта стена — основная. На ней все держится».
Денис посмотрел на план квартиры, и вдруг увидел план самого себя. Его Персона, которая, собственно, предъявляет его миру – это весь тот ремонт — свежая штукатурка, модный ламинат, умные розетки. Все, что на виду и для людей. А где же его несущая стена, где его Личность? Что вообще в нем «нельзя» ломать, потому что на этом он весь держится?
Вечером за чаем он попробовал поиграть в игру «Убери лишнее». Мысленно стирал одно за другим. Работу можно сменить, круг общения может, и поменяется со временем, привычный маршрут можно поменять. Можно даже убрать некоторые убеждения, которые оказались просто модным трендом. И что тогда останется?
Перед Денисом встали два образа. Первый — он в двенадцать лет, упрямо собирает разваливающуюся модель корабля, хотя все друзья давно ушли гулять. Второй — он в тридцать, спорит до хрипоты с чиновником в городской администрации, отстаивая право соседей на сквер, хотя ему лично это было не очень-то и надо.
Дело было не в кораблях и скверах. В нем просыпалось непрошибаемое упрямство, когда дело касается чего-то такого, что он считал несправедливым или незаконченным.
Вот его фундамент, его главное «нельзя»! Скрытая опора, на которой все держится! Его главный двигатель!
А вот шпили и купола… Он посмотрел на свои полки. На то, что стояло между книгами. Это закоулки его души. Потертая фарфоровая лягушка – память о первой поездке с той, кого он по-настоящему любит. Неказистый кривой подсвечник, сделанный любимой племянницей. Фотография старого вяза в родной деревне, который уже давно спилили.
Денис подумал о том, что же для него действительно ценно в жизни. О том, что устремлено в небо его личного внутреннего мира. Верность памяти. Бережное отношение к хрупкому и, казалось бы, несовершенному. Неафишируемая преданность местам и людям, которые стали частью его души.
Он вдруг понял, что его Персона – этот успешный, слегка циничный интеллектуал-планировщик – иногда пытается прикрыть эти шпили более модными, остроконечными крышами. Она твердит, что «ностальгия – это слабость», что «надо быть жестче». И от этого весь его внутренний «собор» кажется неустойчивым, фальшивым. Фундамент-то упрямо требует одного, а наверху красуется другое!
Старый друг позвал Дениса на «проект», сулящий большие деньги. Проект легальный, но сомнительный – создание красивого контента для компании, которая травит реки. Персона тут же включилась: «Опыт, связи, деньги! Да все так делают! Можно же абстрагироваться! В конце концов, это не твоя идея и не твоя ответственность».
Но его Персона всколыхнулась и издала низкий, угрожающий гул. То же самое случилось с ним в двенадцать лет из-за модели корабля и в тридцать – во время спора за сквер. Несправедливо. Фальшиво.
Денис вежливо отказал другу. Друг не понял, обвинил в непрактичности. Персона Дениса хныкала: «Мы же могли купить новую акустику!» Однако внутри было как-то непривычно тихо и комфортно. Как будто после долгой тряски здание наконец встало на прочный, свой собственный фундамент. «Шпили» упрямой совести больше не кренились, а гордо смотрели в небо.
На следующий день он вернулся к ремонту. Прораб спросил: «С цветом в гостиной определились? Модный сейчас графитовый».
Денис посмотрел на план квартиры, потом в окно на скучный двор, где одна старая яблоня отчаянно и неумолимо цвела среди асфальтовой пустыни.
«Давайте тот, теплый, цвет яичного желтка. Он как солнечный свет».
«Немодно», – пожал плечами прораб.
«Мне нравится», – улыбнулся Денис и поймал непонимающий взгляд прораба.
Денис выбрал цвет для того, кто всегда ценил живое, теплое и не всегда правильное больше, чем все модное и безупречное — его собственного автора жизни, его Личности. Его внутренний архитектурный ансамбль, со всеми скрытыми опорами и устремленными ввысь шпилями, наконец-то обрел основательность и гармонию. И это куда важнее, чем просто модный ремонт.
Симфония
В какой-то момент своей жизни Маргарита с интересом обнаружила, что у нее внутри не совсем бардак, а, скорее, оркестр. Немного разболтанный, без главного дирижера, но все же оркестр. Раньше ей казалось, что ее внутреннее устройство напоминает сплошной набор странностей — врожденная медлительность, любовь к четким правилам, внезапные вспышки упрямства и необъяснимая нежность к старым деревьям. Кажется, это ничем не связанные разрозненные детали ее внутреннего механизма.
Она ехала в троллейбусе №4, который уныло и неторопливо тащился по осеннему городу, завывая мощным электродвигателем. Напротив нее сидела девушка и громко, с раздражением, рассказывала кому-то по телефону, как ее коллега «опять все сделала не по инструкции, просто с ума сойти!» Голос был резкий, рубящий.
Внутри Маргариты вдруг четко и ясно отозвались сразу несколько инструментов.
Сначала загудела ее низкая неторопливая виолончель: «Какая суета. Мир от того, что что-то сделают на час позже, не рухнет». Потом вступила флейта, вечно склонная к порядку: «Интересно, а в чем была суть инструкции? Может, она и правда неоптимальная?» Сразу за ней — упрямый и принципиальный барабан: «Но на людях-то так говорить нельзя. Это неуважение». И поверх всего этого — теплое, тихое звучание нежного альта: «Бедная девушка, она так раздражена, наверное, просто устала».
Раньше эти голоса спорили, пытаясь перекричать друг друга, оставляя после себя чувство растерянности: «Кто же я? Медлительная тетка? Педант? Рыцарь? Или просто сентиментальная дура?»
В этот раз Маргарита не стала мучить себя необходимости выбирать. Она позволила им звучать всем вместе. Разом. Одновременно. И получилась… сложная, но цельная музыка. Живая реакция. Ее личная, уникальная мелодия в ответ на раздражение. В ней было и сочувствие, и осуждение, и принятие — все сразу, одно из другого вытекающее и замыкающее друг друга в единый круг.
Она вышла на своей остановке вместе со своим открытием. Все, что она считала своими отдельными чертами, вдруг соединилось в один работающий механизм. Ее врожденная медлительность, являясь частью ее темперамента, не позволяла рубить с плеча. Любовь к порядку заставляла искать систему даже в хаосе. Упрямство охраняло найденные важные принципы и ориентиры. А нежность — камертон, который настраивает все остальное, не давая ей превратиться в холодную, бездушную машину.
Это динамичная экосистема. Как в лесу — падают листья, бегают звери, растет мох — все связано, все влияет на все, и из этого рождается устойчивая, дышащая жизнью реальность.
Вечером позвонила мама: «Маргарита, ты же не забыла, что у дяди Коли в субботу юбилей? Все будут. Ты должна приехать».
Раньше это вызывало внутреннюю бурю — флейта внутреннего порядка твердила про долг, одновременно с этим упрямый внутренний барабан испытывал ужас перед скучным застольем, следом нежный альт наигрывал мелодию чувства вины, а медлительная виолончель твердила про усталость.
Теперь, услышав свой внутренний оркестр, где все звучало в унисон, Маргарита просто сделала паузу. Дала всем инструментам сыграть свою партию. Скоро после этого нашлось решение, которое удовлетворило весь оркестр.
«Мама, я обязательно позвоню дяде Коле сегодня и поздравлю его от всей души, — сказала она мягко, но твердо. — Но на весь день я не приеду. У меня свои планы. Я заскочу на пару часов утром, помогу тебе на кухне, лично вручу подарок и пообщаюсь с ним. Так будет лучше».
Тишина в трубке. Потом мама, удивленно сказала: «Ну… ладно. Так, может, и правда лучше. Только не опаздывай».
Маргарита положила трубку. Никто не был подавлен. Флейта долга сыграла свою партию — позвоню, помогу. Барабан упрямства отстоял личные границы. Альт нежности утешил маму и дядю Колю. А виолончель медлительности с облегчением выдохнула, что не нужно будет суетиться там целый день. Полная гармония.