Залим Шибзухов – Играя жизнь (страница 7)

Марго подошла к окну. Шел дождь. Система работала, помогая воспринимать происходящее вокруг так, как оно и происходило. Не надо ничего пытаться остановить, чтобы не пропустить что-нибудь важное, и не надо торопиться, чтобы не дай бог не опоздать. Капли красиво стекают по стеклу, на улице сыро, дома «хорошотеплоуютно», можно не торопясь заварить чаю и насладиться его ароматом.

Из набора качеств и характеристик Маргарита превратилась в стройный оркестр, управляемый ей самой и способный на бесконечное разнообразие мелодий в ответ на сложный и противоречивый мир. Это создает незастывший, живой, динамичный, ее собственный способ проживания жизни, позволяющий получать удовольствие от простого «я есть». Ее новая симфония сочиняется и исполняется одновременно всеми ее частями спонтанно, здесь и сейчас.

Невидимая работа

Саша начал открывать для себя странную вещь — шумный мир вокруг мешает «услышать» кто ты есть. И надо, чтобы все вокруг «умолкло». В его случае мир замолчал буквальною. Он оказался на двухнедельной удаленке в своей обычной «двушке» на окраине города, сломался лифт и начался внезапный ремонт фасада. Рабочие начинали каждый день ровно в восемь утра и шумели весь день до шести вечера. Бежать было некуда.

Первые дни Саша ходил по квартире, как тигр в клетке. Его привычная Персона — общительный, слегка ироничный, привыкший к фону офисного гула и вечерним посиделкам Реалист — нервно вопрошала: «Что я тут один буду делать? Надо звать людей! Или сходить в кафе!»

Дня через три, случилось нечто странное. Шум ремонта, а вместе с ним и «шум» от внутреннего недовольства, начал стихать. Как будто в бурном ручье неожиданно улеглась муть, и стало видно дно. Дно оказалось его собственной Личностью — Мечтателем, голос которого до сих пор глушила Персона-реалист.

Он заметил, что вместо телефона непроизвольно тянется к старой, потрепанной книге стихов, десять лет пылившейся на полке. Что включает не энергичную музыку для фона во время работы, а тихий джаз, от которого становится тепло и уютно, как зимним снежным вечером у камина. Что в тишине его лицо, — когда никто его не видит, — приобретает вдруг другое, более спокойное беспристрастное выражение.

«Так вот ты какой, когда никто на тебя не смотрит, — подумал он, удивившись самому себе. — Ты не хуже и не лучше. Просто ты другой. Более настоящий и цельный». Он вспомнил, что раньше никак не мог понять, что его знакомые подразумевали под «полноценной личностью».

Внутри будто начало проступать ядро. Живое, как сердцевина дерева.

Саша вспомнил, как в детстве, после шумных школьных дней мог часами сидеть на подоконнике и смотреть на темнеющее небо и вглядываться в вязкие сумерки. Та же тишина. Тот же эмоциональный «рисунок» внутри. Потом он стал взрослым, — окружение изменилось, он оброс обязанностями, ролями, масками, — но ядро-то осталось тем же, оно не меняется! Внутреннее ядро годами было прикрыто многими слоями дел, разговоров. Его внутренний Реалист тщательно следил, чтобы «полуспящая» Личность не мешала ему адаптироваться в мире людей.

Он теперь начал замечать проявления себя истинного в мелочах. В том, как он, уставший и рассеянный, не просто кидает пакетик в кружку, а аккуратно готовит чай в заварнике — это бабушкина привычка, въевшаяся в его ментальную плоть. В том, как он, разозлившись на медленный интернет, не кричит, а глухо вздыхает и идет чинить утюг — это отцовский способ проживать недовольство. В том, какую кружку выбирает с утра — не самую стильную, а ту, что приятно «лежит» в ладони.

Это отпечатки его неповторимого внутреннего узора. Они проявляются именно в тот момент, когда уже нет сил на то, чтобы наводить парадный глянец.

Ночью его разбудил звонок. Друг, немного не в себе, после ссоры с женой, сказал срывающимся голосом, сгущая краски: «Все, я ухожу! Кончено! Теперь точно!»

Александр, сквозь сонную мысленную «муть», услышал, как спокойно и почти монотонно заговорил его внутренний голос: «Сейчас ночь. Ничего сейчас не решай. Ложись спать. Утро вечера мудренее. Поговорим завтра». Вслух он повторил другу то же самое.

К концу второй недели он поймал себя на том, что не хочет, чтобы «шум» вернулся в его жизнь, наполняя ее, как и прежде, ложным смыслом. Не то чтобы он стал отшельником. Он нащупал в себе способность к внутренней тишине, эту узнаваемую форму самого себя, с которой было удивительно удобно жить. Будто после долгого ношения чужого, модного, но тесного пиджака он наконец надел свой родной, поношенный и идеально сидящий на плечах кардиган.

Лифт починили и фасадные работы закончились. Саша вышел на улицу. Город энергично гремел, увлеченно гудел и восторженно звал. Персона привычно потянулась навстречу знакомой и родной реальности, составляя на ходу список дел и встреч. Жизнь входила в привычное русло.

Осознание того, что теперь у него есть место, куда можно вернуться, если мир снова станет слишком громким и навязчивым, вселяло тепло и спокойную уверенность. Этим местом теперь была его собственная, годами формировавшаяся внутренняя комната. С потрепанной книгой, удобной кружкой и внутренним голосом, который в критическую минуту скажет: «Не спеши. Подожди до утра».

Он до сих пор не ответил на вопрос «кто я?» Но его новая находка вызывает у него чувство, что ответ не будет статичной записью в ежедневнике. Теперь это живой, обладающий глубоким дыханием, захватывающий процесс, чей ритм, наконец, начал проступать сквозь городской шум.

Начну с понедельника

В понедельник Иля, — так называли Илью друзья, — объявил революцию самому себе. С присущим ему интеллектуальным размахом он составил манифест: «С понедельника я — совершенно другой человек!» В манифесте значилось следующее — ранний подъем, холодный душ, бег в соседнем сквере, полный отказ от соцсетей, чтение исключительно литературы из списка ста лучших книг, изучение итальянского по полчаса в день и, ни мало, ни много, — практика осознанности.

В среду революция была подавлена жестоко и беспощадно, что, впрочем, было предсказуемо и успело уже стать до банальности привычным. К семи утра его внутреннее «ядро» взбунтовалось. Оно не желало становиться швейцарскими часами. Даже в обмен на то, что им тоже все станут восхищаться. Оно хотело спать до девяти, не спеша пить кофе, листать ленту с мемами и иногда просто смотреть в потолок2. Попытка насильственного внутреннего переворота привела только к чувству вины всю вторую половину недели и вывихнутой лодыжке уже на второй пробежке.

Лежа на диване с пакетом замороженного гороха на щиколотке, Иля испытывал странное облегчение. Да, теперь на время можно все бросить и просто отлежаться. Даже нужно. Это вполне легальный повод ничего не делать и получать от этого удовольствие без капли токсина под названием «чувствовины». Но главное было в том, что провал был не из-за его лени. Скорее, из-за непонимания того, что революция необязательна, и того, что именно надо подвергнуть реконструкции. Он пытался за один день заменить «фундамент, на котором уже стоял его тридцатипятилетний дом со всей своей планировкой, коммуникациями, двойными полами, тайными нишами и привычными тропинками во дворе».

«Ладно, — подумал он, прижимая пакет с горохом к ноге. — Значит, не революция. Значит, нужна реконструкция. С соблюдением «технических норм и без отселения жильца».

Его внутренний «жилец» был доволен. Он, в общем-то, не был против улучшений. Оно был против «сноса стен и резкой смены климата».

Иля решил больше не делать резких движений и начать двигаться понемногу. Вместо изучения итальянского просто добавил в плейлист пару итальянских песен и начал иногда смотреть итальянский сериал с русскими субтитрами. Он не стал сразу покупать те самые сто книг, а купил одну и стал читать по десять страниц в день. Бег по утрам он заменил вечерней получасовой прогулкой и был удивлен тому, что это приносило приятное расслабление для уставшего за день тела и новые интересные мысли.

Со стороны это кажется скучным и лишенным героического пафоса. Никаких громких заявлений. Нечем похвалиться перед знакомыми. Однако это работает. Новые привычки не ломают его старую систему, а потихоньку встраиваются в нее, находя точки соприкосновения и роста. Прогулка оказалась удобным временем, чтобы послушать итальянские песни. Десять страниц книги перед сном неожиданно для него самого стали отличной заменой скроллингу ленты новостей. Никакого насилия над собой. Скорее, сотрудничество со своей внутренней системой самонастройки.

Следуя тренду, он начал пробовать стать «более осознанным». Резкие попытки «остановить внутренний диалог» приводили к обратному эффекту, его внутренний «парламент» начинал дебаты с тройной силой. Как-то, попивая кофе, он начал перебирать собственные мысли и, засмотревшись на узор, сотворенный бариста в его кофейной чашке, уловил, что не думает, а как-бы наблюдает за мыслями. Они приходили и проплывали, подобно легким перистым облакам. В этой тишине, лишенной категорий «хорошо» и «плохо», он вдруг уловил под оболочкой своей Персоны ощущение себя настоящего. Не читающего нотации самому себе, а тихо внимающего аромату кофе и наблюдающего, как красиво играют на паркете блики от света лампы.