Залим Шибзухов – Играя жизнь (страница 8)
Год спустя, на встрече с друзьями, кто-то сказал ему: «Ты как-то… спокойнее стал. И увереннее».
«Я перестал планировать «с понедельника» стать кем-то другим, — пожал плечами Иля. — Вместо этого я научился договариваться с тем, кто все время был со мной».
«И как?»
«Медленно. Все воспринимается как-то по-новому. Жизнь становится основательнее. Как будто не перестраиваешь дом, а пристраиваешь к нему веранду. По кирпичику, положил, отошел и посмотрел, потом чуть поправил и прижал несильно. Не спеша, чтобы фундамент выдержал».
Иля не выучил итальянский в совершенстве. Но теперь мог поддержать совсем простой разговор. Он так и не пробежал марафон. Однако теперь он легко и с удовольствием проходил десять километров в день. Иля не стал другим человеком. Он просто стал более цельной версией прежнего себя. Он нашел точку сборки, вокруг которой его Персона теперь уверенно и с пониманием выстраивала свои замки и терема. Архитектура осталась узнаваемой, но в ней появились новые, удобные и красивые пристройки.
Да, штурм самого себя «с понедельника» провалился. Вместо этого он с удовольствием погрузился в долгую, непредсказуемую, но осознанную и уважительную к самому себе эволюцию. Самую интересную, захватывающую и надежную из всех возможных.
Виток спирали
Ирине была уверена, что хорошо себя знает. Думала она так лет до тридцати восьми. А потом в какой-то момент поняла, что знала лишь одну свою сторону, причем застывшую.
Пятилетняя дочь Ксения принесла домой прозрачную пластиковую коробочку с дырочками. Там лежал толстый, неподвижный кокон.
— Это наша Зоя, — торжественно сообщила Ксюша. — Она скоро станет бабочкой. Только не трогай, она сейчас работает.
Вечером Ирина сидела на кухне, пила чай и смотрела на эту «работу». Кокон безмолвно лежал. Но внутри, как она понимала, творилось тихое безумие — одна форма жизни разжижалась, чтобы дать начало другой, непохожей по форме, но той же самой жизни. Ее собственное нутро отозвалось странным сочувственным трепетом. «Знакомое чувство», — подумала она.
Ксюша вспомнила себя в двадцать, яростную, категоричную, одетую во все черное студентку-бунтарку — это куколка «номер раз». Потом вспомнила себя в тридцать — умиротворенную молодую маму, погруженную в пазлы, кашки и сонную негу — куколка «номер два». Обе эти версии не были фальшивыми. Они были настоящими, но… завершенными. Подобно главам книги, которые она прочитала и перевернула страницу. Она переросла их, оставив между строк легкую ностальгию и недоумение: «Неужели это была я?»
А сейчас пришло время для новой куколки. Это подтверждает какое-то беспокойство и чувство, что старая оболочка — привычная роль, маски на лице, набор реакций, даже стиль одежды — стала тесной. Душной. Она вспомнила джинсы, которые вроде бы и сидели на ее бедрах, но дышать в них уже было сложновато, и улыбнулась —в них она походила на неуклюжую балерину в трико.
Ее Персона, — этот отлаженный механизм «ответственной мамы, хорошей подруги и адекватного коллеги», — в панике спрашивала: «Куда ты собралась? Сиди ровно! Все так живут!»
А в глубине души ее Личность уже рисовала эскизы новой авторской обложки для своей непрерывной истории жизни. Личность тихо шептала: «Можно пойти на курсы росписи керамики. Или начать бегать по утрам. Или, наконец, написать в блоге цикл историй, которые вертятся в голове уже годами. Просто так. Хотя бы для того, чтобы увидеть, какие они, эти ее истории».
— Мам, а Зое не страшно? — спросила Ксюша, прилипшая носом к прозрачной стенке коробочки.
— Наверное, страшно, — ответила Ирина и удивилась своей искренности. — Но интересно. Она ведь не умирает. Она просто становится больше себя. У нее появятся крылья.
— Круто! — заключила дочь.
«Круто», — повторила про себя Ирина. И задумалась…
Она начала «работать», как Зоя. Потихоньку. Старая «Ирина» не разрушалась — она перестраивалась. Записалась на вечерние курсы. Персона сначала возмущалась: «Это деньги! Время!» Личность настаивала: «Это для моей новой главы жизни. Для моих крыльев».
Через неделю в коробочке Ксюши появилась бабочка-крапивница. Она сидела, медленно раскрывая и закрывая крылья, пытаясь приноровиться, привыкнуть к новому миру.
— Мам, смотри, она вышла! Та же самая, но другая! — кричала Ксюша, бегая вприпрыжку вокруг коробки.
— Да, — улыбалась Ирина. — Та же самая. Но в своей новой жизни.
Ирина стоит на кухне, держит в руках комок влажной глины, который принесла с мастер-класса по лепке. Комок холодный и податливый. Он пока еще не стал вазой. Не стал чашкой. Он пока — просто возможность, вариант чего-нибудь. Из него может получиться что-то кривое, неумелое. А может — что-то удивительно свое, оригинальное и необычное.
Ее дочь радуется новой бабочке. Ее муж ворчит, что весь пол в глине. Ее старая «оболочка» зовет назад, в родную тесноту привычной повседневности и рутины.
Ирина смотрит на свои руки в глине. На свои «крылья», которые только учится расправлять. Она не знает, какой будет следующая глава ее жизни. Она знает только, что идет глубоко тихая, чрезвычайно сложная, непрекращающаяся работа по рождению себя заново — это и есть сейчас для нее главное событие и процесс одновременно. Самое интересное начало из всех, что у нее были. Начало новой главы одной и той же, но бесконечно обновляющейся, жизни.
Искусство перевода
Михаил всегда считал свою Персону наглым и бесстыдным предателем. (Странно звучит, не правда ли, разве предатели бывают совестливыми?) Ну, или, на худой конец, продажным менеджером, который прячет свои ценности, пытаясь угодить клиенту. Она говорит «спасибо», хотя не испытывает благодарности, смеется над плоскими шутками начальства и терпеливо выслушивает скучную соседку по лестничной клетке. Он называет это внутренней проституцией. Драматично, но очень честно.
В среду Миша решил не идти в новую модельную библиотеку с новенькими книжками, компьютерами и удобными пространствами, набитыми современной оригинальной мебелью.
Он сидел в старой библиотеке с скрипучим паркетом и запахом пыльной бумаги, где иногда прятался от мира. Миша непроизвольно подслушал разговор двух подростков у стеллажа с фантастикой.
— Чего ты с ней споришь? — говорил один. — Она же вообще не въезжает в тему. Скажи, что все «ок», и все.
— Но это же неправда! — горячо и с неподдельной детской искренностью возражал второй. — Если я не скажу, как на самом деле, то это получается… лицемерие. Я продаю свою душу!
Михаил едва не фыркнул. Узнал себя, подростка двадцатилетней давности. Такой же пафос, такая же черно-белая картина — либо ты кричишь свою правду в лицо миру, либо ты — фальшивка.
Тут его многоопытная и повидавшая жизни Персона, которую он не воспринимал всерьез, тихо «кашлянула». С этакой легкой, почти профессиональной усталостью переводчика во время сложных переговоров.
«Позволь, — сказала она. — А давай я тебе кое-что покажу». И в его памяти, как слайды, начали всплывать ситуации.
Картинка первая. Он мягко, но настойчиво убеждает чиновницу в том, что детской площадке во дворе нужен не только новый забор, но и безопасное покрытие. Тогда это был не крик о своей любви к детям. Он говорил на языке, понятном собеседнице — «протоколы безопасности», «риски», «отчетность». И добился-таки своего.
Картинка вторая. Он успокаивает плачущую племянницу, рассказывая дурацкую историю из своего детства вместо того, чтобы читать нотацию о силе духа. Он помогал ей перевести ее боль на понятный ей, житейский язык.
Картинка третья. Он на совещании, где все уже на взводе, находит одно точное, нейтральное слово, которое снимает напряжение и позволяет начать диалог. Не рубит правду-матку, а подбирает ключ.
«Видишь? — спросила Персона беззлобно. — Я не предатель и не враг тебе. Я твой личный синхронизатор. Переводчик с внутреннего языка твоих принципов, твоей боли, твоей нежности на внешние языки — бюрократический, человеческий, деловой. Без меня твое прекрасное, сложное и глубокое «Я» так и осталось бы криком в пустой комнате. Я не скрываю твое лицо под маской неискренности. Я даю Личности голос, который услышат и поймут другие».
Михаил остановился, замерев между стеллажами, и чуть ли не слышал, как в голове у него что-то щелкает. Помните тот звонкий щелчок замка на старом потертом серо-коричневом дедушкином чемодане с металлическими треугольниками на углах, который наконец-то поддался? Оказывается он не носил маску. Все это время он овладевал инструментом, искусным, тонким, годами его оттачивая.
Михаил подошел к подросткам.
— Извините, что вмешиваюсь, — сказал он. Его Персона автоматически настроила голос на доброжелательно-нейтральный, не взрослый-нотационный тон. — Я случайно услышал. Вы знаете, в чем разница между предательством и переводом?
Те удивленно посмотрели на него.
— Предатель скрывает правду. А переводчик находит для нее такие слова, чтобы ее поняли. Иногда нужно сменить не смысл, а… интонацию. Чтобы донести суть. Это хороший навык. И это очень по-взрослому.
Он не стал ждать ответа, кивнул и пошел к выходу. Миша почувствовал странную благодарность к той части себя, которая научилась перекидывать мосты, к «авангарду», бережно разведывающему обстановку в мире, прежде чем выпускать туда уязвимую Личность.