Захаров Дмитрий – Гебёкли-Тепе или Разговор на погосте. Книга-2. Пятый. (страница 3)

— Всегда ты со своими предупреждениями, — проворчал он. — Мог бы сразу…

Тише, — резко оборвал его Скрип, склонившись надо мной. — Он может услышать.

Сознание ещё теплилось где‑то на краю, но тело уже не слушалось. Я чувствовал, как меня куда‑то волокут, а в голове билась одна мысль: «Маринка… Муха… что теперь?»

Я очнулся от острой, пульсирующей боли в голове. Всё тело ломило так, словно я пережил не просто жестокий перепой, а настоящую пытку. Пожалуй, никогда прежде не чувствовал себя настолько разбитым.

Пошевелиться не было сил. Едва попытался скосить глаза в сторону, как в затылке взорвалась острая вспышка боли. Она волнами растекалась по телу — от макушки до самых кончиков пальцев на ногах, — а затем внезапно исчезала, оставляя после себя лишь гулкое, тягучее напряжение.

«Нет, — мысленно решил я, — лучше полежу так, не шевелясь». Я стиснул зубы. «Хорошо же он меня приложил… Ничего, даст бог, ещё поквитаемся».

И тут взгляд зацепился за маленькую муху, кружившую возле стены. Казалось, это была та самая муха — молчаливый и единственный свидетель последних моих злоключений.

— Да уж… Чуть посильней бы приложился — может, злоключения и вправду оказались последними, — я взял себя в руки, подавляя предательски подступившую улыбку.

Меж тем муха, настырно ползла в сторону кухни. На этот раз она развила завидную скорость и, видимо от нетерпения, даже подпрыгивала, помогая себе крыльями. Я, забыв про боль, улыбнулся — и тут же пожалел об этом: охнул и снова замер, стиснув зубы.

Через несколько секунд, с трудом разомкнув пересохшие губы, я тихо прошипел:

— Вот суки, блин…

И тут же над самым ухом раздался уже знакомый уравновешенный голос Скрипа:

— Очнулся? И слава богу. Я выпроводил этого идиота. Если б не его дядя… В общем, он у нас так… по блату, — он тяжело вздохнул. — Ну ладно. Ты меня слышишь? Если слышишь — моргни.

Я моргнул — медленно, с усилием.

— Вот и ладно, — облегчённо выдохнул Скрип. — Теперь слушай внимательно: комп мы тебе привезли новый, окно вставили. Да, и на кухне прибрались, ну и во дворе, конечно.

Он помолчал, будто взвешивая слова, затем поднялся. Ботинки его заскрипели по полу, отдаваясь противным звуком в моей раскалывающейся голове, и он двинулся на кухню.

Прошло секунд десять. Он вернулся, осторожно опустился рядом на диван. В воздухе мелькнули его длинные, костлявые пальцы, и на лоб мне легло мокрое, ледяное полотенце — от неожиданности я едва вздрогнул.

— Ну вот, — произнёс он. — Отходи потихоньку. Я сделал кофе, сейчас будет яичница. — Он осторожно поднялся и снова ушёл на кухню.

Брякнула посуда. Послышался стук разбиваемых яиц, затем — характерное шипение сковородки. В комнату медленно вплыл густой, аппетитный запах жареной яичницы. Снова брякнула посуда — и над ухом раздался назидающий голос «Скрипа»:…

— Вставайте, молодой человек, вставайте. Нас ждут великие дела, — его голос звучал бодро, почти торжественно.

Я приоткрыл глаза, осторожно прислушался к себе. Боль больше не сковывала тело, и я с облегчением глубоко вздохнул.

— Да, иду, — ответил я тихо.

— О, а вы быстро приходите в себя! — он одобрительно кивнул. — Да, и я когда‑то был молод и полон сил… — он на мгновение задумался, взгляд его скользнул куда‑то вдаль, но тут же вернулся в реальность. — Ну‑с, ладно, — резко оборвал он себя, будто отгоняя воспоминания.

Я не смог сдержать лёгкой усмешки.

— Ага, — произнёс я со скрытым злорадством. — Неужели и ты когда‑то был молод? Вот это откровение! — и осторожно хихикнул, наблюдая за реакцией собеседника.

— Зря вы так, — обиделся Скрип. — В общем, не важно. Вставайте, вам пора спасать мир.

— Ну да, — огрызнулся я. — Сейчас только шнурки поглажу.

— Ну вот и чудненько. Жить, значит, будете. А теперь — подъём и марш на кухню! — скомандовал он.

Я медленно сел. Ноги снова почувствовали прохладу линолеума. «Как приятно‑то», — подумал я. Нащупал тапочки — в этот раз они оказались совсем рядом, — надел их и осторожно, ссутулившись, побрёл на звон посуды.

Муха, прожужжав над самым ухом, уверенно села мне на голову. Я не стал её стряхивать. Почему‑то вдруг вспомнилась фраза из какого-то фильма: «И вместе они направились навстречу новым приключениям». Я улыбнулся. «Да, а ведь мы с ней, наверное, уже друзья», — с иронией подумал я.

— Ага, по несчастью, — будто прочитав мои мысли, добавил Скрип.

Я зашёл на кухню и плюхнулся на ближайший табурет. Скрип в этот момент ловко опрокидывал блин яичницы со сковороды на тарелку. Он пододвинул тарелку ко мне, положил на её край вилку с кусочком белого хлеба и, изысканно поклонившись, с улыбкой произнёс:

— Ну так что же, Иван Васильевич, извольте трапезничать. — И так же изысканно опустился на другой табурет.

Вздернув от удивления брови, Я взял в одну руку вилку, в другую — хлеб и, наклонившись над тарелкой, произнёс:

— Ну‑с, посмотрим, что же вы сегодня мне уготовили, товарищ кок.

Скрип нахмурился, помолчал, затем произнёс:

— Ну зачем же так? Все ошибаются.

— Ладно, ладно, — уже с набитым ртом отмахнулся я. — Ну так что делать‑то надо? Раз ты ещё здесь, значит, от меня что‑то нужно. И, кстати, спасибо за новый комп — нормальный хоть? — небрежно спросил я.

— Обижаешь, Ваня, обижаешь, — развёл руками Скрип. — Ну‑с, к делу, — нахмурившись и напустив на себя деловой вид, резко проговорил он. — Вам придётся на время уехать из родных пенатов и спасти этот бренный мир.

Я подавился. Скрип ловко подскочил и похлопал меня по спине. Затем вернулся на место и терпеливо подождал, пока я наконец прокашляюсь.

— Ваня, вы совершенно правильно меня поняли: вы и ваши будущие друзья должны спасти мир, — повторил Скрип.

Я дотянулся до стакана с водой — предусмотрительно приготовленного Скрипом — и судорожно глотнул.

— У нас мало времени, — продолжил он. — Самолёт ждёт, и через тридцать минут мы должны быть в воздухе. — Он встал, требовательно посмотрел на меня и добавил: — Собирайтесь. Остальное — по дороге.

— «А ордер, ордер есть?» — прошипел я.

— «Ордера нет, но есть вот это», — и Скрип грохнул на кухонный стол увесистый кейс, ловким движением откинув крышку.

Я обмер. В кейсе, как в добром гангстерском боевике, уложенные ровными рядами до самого верха, находились «бабки», «зелень»… Ааааа…

Моя правая рука сама потянулась к ним. Наступила вселенская тишина. Даже муха, сделав до этого ловкий пируэт, сейчас сидела на крышке кейса и, по моему мнению, нагло таращилась на деньги.

Вдруг из вселенской тишины прогремел тихий и бесстрастный голос Скрипа:

— Конечно же, можете взглянуть. Самые настоящие, батенька, самые настоящие.

На секунду опять воцарилась тишина, но спустя мгновения голос Скрипа продолжил:

— Когда спасёте мир, он заплатит намного больше.

В этот момент моя правая рука уже подобралась к ближайшей пачке и с неимоверной быстротой и ловкостью рванулась вперёд. Через доли секунды она, абсолютно счастливая, неслась обратно к своему хозяину с добычей.

Скрип удивлённо вздёрнул бровь.

— Ловко, — со знающим видом задумчиво проговорил агент. Помолчал и добавил: — Реакция у вас, батенька, наиотменнейшая — даже муха не успела испугаться.

Он улыбнулся и, махнув рукой, согнал насекомое с крышки кейса.

Я перевёл взгляд на свои руки — они уже вовсю пересчитывали «купюры». Я подключился к процессу. Через пять секунд терпеливого пересчитывания вновь послышался интеллигентно‑равнодушный голос Скрипа:

— Ну как?

— Сколько там? — прошептал я, не отрывая взгляда от кейса, пока мои руки продолжали переминать, ощупывать, поглаживать пачку хрустящих банкнот.

— Очень много, Ваня. Хватит ещё вашим внукам — конечно, если мы спасём этот мир для них.

— Я согласен!

— Вот и чудненько, едем, — кивнул Скрип.

— А… одеться? — удивился я, окинув взглядом свой потрёпанный халат.

— Всё есть в самолёте, едем, — быстро ответил Скрип, уже направляясь к выходу.

Мы одновременно встали. Агент толкнул мне кейс — я ловко подхватил его под мышку, ощутив приятную тяжесть. Скрип двинулся к двери; следом, крепко сжимая кейс, шёл я, стараясь не отставать.

Когда за спиной прощально скрипнула дверь, я машинально оглянулся. Взгляд скользнул по старой кухне: по щербатому столу, по выцветшим занавескам, по треснувшей чашке на подоконнике — всему тому, что долгие годы напоминало о беспросветной нужде.