Захаров Дмитрий – Гебёкли-Тепе или Разговор на погосте. Книга-2. Пятый. (страница 1)
Захаров Дмитрий
Гебёкли-Тепе или Разговор на погосте. Книга-2. Пятый.
Осеннее утро не задалось. Я бездумно пялился в экран: на компьютере шла очередная интернет‑стрелялка.
Я зевнул и почему‑то вспомнил, как на поминках своего лучшего друга на стол поставили большую тарелку со свежеподсоленной местной селёдкой. Попробовав одну рыбку, я уже не мог остановиться. Рядом сидящие знакомые незаметно одёргивали меня: сначала взглядом, потом тихими, еле слышными намёками, а затем уже просто за рукав.
Почему‑то это — всё, что я мог сейчас вспомнить, думая о своём городке. «Да и зачем мне это?» — одёрнул я себя, в очередной раз зевнув.
«Может, завтра на рыбалку?» — мелькнула мысль.
Но идти из дома не хотелось. Какой уже год — всё одно и то же: день за днём… Жизнь будто застыла на паузе. Ни работы, ни перспектив. Но в этот раз что‑то изменилось: за окном ярко светило солнце, а в груди теплилось странное предчувствие. Будто сама вселенная шептала: «Сегодня — тот самый день, когда всё может начаться заново».
Я замер на мгновение, прислушиваясь к этому ощущению. Впервые за долгое время вместо привычной тяжести в душе появилось что‑то лёгкое, почти невесомое. Может, стоит просто открыть дверь? Шагнуть навстречу солнцу — и пусть будет что будет.
— Вот, мы опять выиграли новый «старт»… Сейчас мы им покажем! — пробормотал я, не отрываясь от экрана.
Внезапно я осознал, что уже вечер. Желудок заурчал. Я с трудом поднялся, медленно распрямляя затекшие ноги, побрёл на кухню.
Разогрел и налил себе в тарелку борща. В голове всплыла горькая мысль: «Вот он я — тунеядец за тридцать», — криво усмехнулся своему отражению в зеркале — единственному, кто меня сейчас видел. В этой молчаливой беседе с самим собой было что‑то болезненно‑откровенное.
— Ну и что? — громко сказал я зеркалу. — Зато я мастерски разогреваю борщ. И могу спать 14 часов подряд без будильника. Не самая плохая суперсила, правда?
На мгновение я замер, поднял взгляд к потолку и почему‑то уставился на муху. Та сидела неподвижно, бесстрастно, словно воплощение равнодушной вселенной. И, конечно, не найдя в её взгляде ни сочувствия, ни понимания, я лениво переместился за стол и опустил глаза к тарелке.
— Только бы не сбрендить, — прошептал я едва слышно.
Через какое‑то время я, раскрасневшийся от чая и в отличном настроении, почесал рукой затылок, повернул голову и подмигнул мухе:
— Ты как, подруга?
Та сидела на стене, как и раньше, — и не проявляла никакого желания подключиться к беседе.
— Ну и ладно, — хмыкнул я, наливая себе ещё чай. — Поехали дальше!
С кружкой в руке я бодро прошагал в комнату, плюхнулся за компьютер. Вечер пролетел — моргнуть не успел, я устало добрался до кровати, лёг — и уже следующий день.
Проснулся за полдень. Солнце жарило так, что, казалось, вот‑вот расплавит подоконник. Во рту — металлический привкус.
— Опять зубы не почистил… На ночь ли, утром ли — какая разница, — пробормотал я.
Да какие зубы? Ничего не хотелось. Просто лежать, пялиться в потолок — и всё. Я так и сделал: растянулся на диване и уставился в одну точку.
По потолку, как раз в точке, куда я уставился — точнее, пересекая её слева направо, — явно куда‑то торопясь, ползла муха.
— Везёт, — подумал я. — Хорошо, наверно, быть такой, как она: только вперёд. Куда? Зачем? Но зато ничего лишнего… Ничего.
Я всё же сделал титаническое усилие и опустил ноги на всё ещё прохладный после ночи пол.
Холод слегка взбодрил. Я накинул сланцы, глубоко вдохнул и огляделся. Комната выглядела такой же унылой, как и вчера, но теперь в ней будто появилось что‑то новое — едва уловимое ощущение возможности.
— Опять не закрыл на ночь форточку, — вслух буркнул я. Затем махнул рукой и, ещё сонным взглядом, посмотрел напротив себя, через комнату, на монитор компьютера. — Комп «живой», торрент «долбит» — значит, жизнь продолжается.
Шевелиться не хотелось. Я смачно зевнул и уставился в наполовину зашторенное окно. За окном день постепенно угасал, и из надвигающихся туч готовил дождь.
Воздух уже наполнился влажной свежестью, предвестницей грозы. Капля ударилась о стекло, затем ещё одна — медленно, нерешительно. Я продолжал смотреть, как мир за окном становится серым и размытым. В этом было что‑то успокаивающее: дождь, как и я, никуда не торопился. Он просто был — падал, стекал по стёклам, шептал что‑то невнятное. И в этой тишине вдруг стало легче. Не нужно ничего решать, не нужно никуда бежать. Просто сидеть и слушать, как дождь смывает остатки тревоги.
Какое‑то движение привлекло моё внимание: по шторе, по своим неотложным делам, энергично перебирая конечностями, ползла та же муха. Вдруг она внезапно замерла, видимо, вспомнив о чём‑то ещё более важном и неотложном. В доли секунды, сорвавшись с давно нестиранной шторы, она рванула на кухню.
Я поднялся с дивана — медленно, лениво — и поплёлся следом.
Но, задумавшись, остановился. Муха уже сидела на полотенце, будто ожидая меня. Я смотрел на неё и думал: какая разница, насколько мал или велик твой мир, если ты живёшь в нём полностью? Она не грустила о том, что не летает над горами, не переживала, что не пишет великих книг. Она просто была — искала еду, пряталась от сквозняка, наслаждалась теплом.
«Может, в этом и есть секрет? — мелькнуло в голове. — Не искать грандиозного смысла, а ценить каждый шаг, каждый момент?»
— Эх, — вздохнул я, — позитивней надо быть, позитивней… Так все говорят. По телевизору — сплошь улыбки, на улице — сплошь счастливые лица. А меня вот позитив не берёт, хоть ты тресни! И ведь, если верить Библии, я, между прочим, по образу и подобию Божию создан. Ну и где он, этот образ? Где сияние? Где благодать?
Я продолжил ковылять к кухне, бормоча себе это под нос, и — бац! — не заметил косяк. Босой ногой со всего маху прямо в угол.
— Ай! — взвыл я по‑звериному, подскочил на месте и запрыгал. — Чёрт побери!
Потёр ушиб, отдышался.
— Ну да, ну да, — хмыкнул я. — По образу и подобию… Ага, конечно. Что‑то не верится.
Я замер, прислушиваясь к пульсирующей боли в ноге. И вдруг меня осенило: а что, если «образ и подобие» — это не про безупречность? Не про вечную улыбку и отсутствие проблем? Что, если это про способность чувствовать, ошибаться, падать — и всё равно вставать? Про умение видеть несовершенство и всё равно любить жизнь?
Я глубоко вдохнул, улыбнулся вопреки боли и сказал вслух:
— Ладно, образ и подобие. Давай попробуем ещё раз. Только в этот раз — осторожнее с косяками.
Я подошёл к кухонному зеркалу и вгляделся в своё отражение. Молодой человек курносый, голубоглазый, лет тридцати, среднего роста, среднего телосложения, со светлыми давно не стриженными волосами, — но опухшее лицо, тусклый взгляд — я увидел именно то, чего боялся: не божественное подобие, а уставшего, потерянного человека, прожигающего жизнь.
«Ну что, герой, — мысленно обратился я к себе, — где твои великие планы? Где тот огонь в глазах, который когда‑то пугал и вдохновлял?» Я усмехнулся, провёл рукой по небритой щеке. В зеркале отразилась кривая улыбка — жалкая пародия на уверенность. За окном шумел городок, где кто‑то строил карьеру, влюблялся, мечтал. А я стоял здесь, в четырёх стенах, и пытался вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя живым.
Тишина давила. Часы на стене тикали слишком громко, отсчитывая секунды моей неподвижности. Я сжал край раковины так, что побелели костяшки. «Почему не получается? — думал я. — Почему у всех получается двигаться вперёд, а я застрял? Почему я не могу просто взять и начать?»
В горле встал ком. Я отвернулся от зеркала, чтобы не видеть этого лица — своего и в то же время чужого. Подошёл к окну, упёрся лбом в стекло. За ним жизнь шла своим чередом: люди спешили, смеялись, разговаривали. А я будто оказался за стеклом — смотрел, но не участвовал.
«Может, я просто не создан для всего этого?» — мелькнула горькая мысль. Я закрыл глаза, пытаясь унять внутреннюю дрожь.
«Да уж… — промелькнула мысль. — Муха тоже безработная. Но ей‑то всё равно — летает себе, живёт моментом. А я?»
Я резко оборвал себя, не желая углубляться в эти размышления.
Медленно провёл ладонью по лицу, будто стирая не только следы сна, но и все лишние мысли, все сомнения, всю эту бессмысленную череду дней.
«Как муха… Ничего лишнего, никаких терзаний. Везёт же», — с завистью подумал я, резко отвернулся и тяжело опустился на табурет. Взгляд скользнул к окну: дождь уже прошёл, а светлеющее небо словно обещало тёплый, уютный вечер.
Жалобный писк компьютера заставил вздрогнуть. Я поднялся, подошёл к компьютеру. На экране монитора мигало уведомление: звонила Маринка. Сообщение гласило: «Я проснулась! Солнце, ветер, тепло, я счастлива, ура‑а‑а!»
Я скривился.
«Муха», — с горечью подумал и побрёл обратно на кухню, чувствуя, как контраст между чужим счастьем и моей собственной апатией становится всё ощутимее.
И вдруг земля дрогнула. Кухня качнулась, забрякала падающая с полок посуда. Над головой на дикой скорости пронеслась перепуганная муха, шмякнулась о потолок и, пробив насквозь несколько слоёв паутины, на глазах изумлённых пауков забилась в угол.