Захарий Калашников – Пеший камикадзе. Книга вторая. Уцелевший (страница 24)

– Раньше я бы сказал: мне нравилось на войне! Вертишься возле смерти, все чувствуешь; все, что вокруг – острое, все, что есть в тебе – обострено… Видишь затылком, угадываешь спиной, считываешь исходный код смерть прямо из воздуха… Раньше – сказал бы: я скучаю по войне! Там я увидел настоящее мужское братство и жизнь для двадцатилетних пацанов, будто нас отцы и деды пустили погулять во взрослую… Махнули – таки можно – жилистыми руками… То мужское братство, которое я видел, не имеет ничего общего с мужской дружбой, – это не одно и тоже, – не зря парни из спецназа называют друг друга – братишками… Страшно круто было на войне: только там я чувствовал, какая она, настоящая жизнь! Но, сейчас – я бы так не сказал. И я здесь по–другому поводу…

– И чем же братство отличается от дружбы? – обнюхал Песок принесенную, наконец, еду.

– Как тебе объяснить… Дружба – это личные бескорыстные отношения между людьми, основанные на общих увлечениях, взаимном уважении и понимании, предполагающие личную симпатию и душевную привязанность, возникающие в обществе совершенно очевидным путем… А братство – это аскетический мир мужчин; это совершенно другое чувство мужчин друг к другу; это союз по идеологическим убеждениям, интересам и целям, где цели и убеждения выше личных, где безопасность и защита каждого в группе выше собственной, где принципы поведения и образа жизни и смерти предельно просты… Здесь – этого нет, здесь – я такого не чувствую.

– Хочешь сказать, что те люди, что приехали сюда в поисках того, что ты назвал, приехали сюда зря? Что они не найдут своего потерянного братства и уедут назад? Что им нечего здесь защищать?

– Кто–то обязательно найдет, что защищать… Кто–то поймет, что приехал зря и уедет… Но даже «идейные», – не те, кто скучает исключительно по войне, – едут сюда в поисках того, что никак не находят дома…

– А если «укры» сунуться дальше, сунуться в Россию? Ты согласишься, что мы здесь не зря?

– Зачем им это? Если опустить факт того, что украинские радикалы жаждут смерти русскоязычного населения, украинская армия всего лишь хочет вычистить свою землю от нас, русских наемников, и сохранить целостность своей страны. Как мы когда–то, в Чечне. И, совершенно ясно: все что здесь происходит и еще произойдет – зря, но, видать, по–иному не разрешается…

– Ты, правда, так думаешь? – спросил Виктор. – Думаешь, что в том, что случилось на Украине есть и наша вина?

– Конечно, люди не причем! Всему виной – решения отдельной от народа политической группы. Думаю, Россия отказалась признать то, что произошло на Украине, как отказалась признать новую власть. Воспользовалась слабостью Украины и украинцев и отхватила Крым, и сделала все, чтобы разжечь войну на востоке. Но в этом есть вина и самих украинцев. Они могли поступить правильно, чтобы этого не произошло: договориться друг с другом, соблюсти достигнутые договоренности, наконец, признать на Украине равноправными всех людей, разговаривающих на любом языке мира, в том числе, русском – но сделали все, чтобы этого не случилось. А люди, которые проживали в Крыму и на востоке Украины, очень отчетливо почувствовали, что они чужие. В этом причина войны в Украине, люди выбрали разные стороны. В России сейчас происходит то же самое между людьми и властью. И заслуга такой власти всегда в одном – она может сплотить людей внутри страны против себя. Посмотри: все войны – что чеченская, что на Донбассе – одинаковые. Все проблемы повторяются. Все полевые командиры незаконных вооруженных формирований – от Басаева–Махаева до… О ком сейчас слышно? Кто сейчас на слуху? …до Дремова–Мозгового – народные герои! Как и с обратной стороны – служилые, такие как Кульчицкий и Скрыпник…

– Что–нибудь еще хотите? – снова появилась официантка.

– Спасибо, я – нет, – сказал Егор и вопросительно глянул на Пескова: а ты?

– Не–а…

– Тогда посчитайте, пожалуйста, – сказал Бис.

– В один счет?

– Да.

Она кивнула и удалилась.

– Все же, мне кажется, ты не совсем прав, – с понятным Егору интересом оглядел Витка удаляющуюся официантку. – Я, конечно, не всех знаю, чьи фамилии ты назвал, но, что я уж точно услышал: ты сравнил меня, себя в том числе, всех нас – защитников «русского мира» – с чеченскими «бойками». Это неправильно. Нас вынудили взяться за оружие: не нападаем, мы обороняемся. То, что мы сейчас с оружием – вынужденный шаг. Посмотри вокруг: разве тебе не жалко этих людей – стариков, женщин, детей? У тебя самого – сын! Ты готов смотреть, как их будут убивать укронацики? Готов увидеть, как новые фашисты будут жечь их в сараях только потому, что они говорят по-русски? Готов подождать, когда эти гады пойдут дальше, придут в твой дом?

– Кто тебе мозги так засрал? Тебе только двадцать три, а ты говоришь так, будто умереть хочешь сильнее, чем жить! Ты ж не военный?

– Я только теперь понял, какие брутальные чуваки – военные! Оружие, форма красивая… Ордена на груди! Жалко, что не пошел в военную шарагу, поступил бы в филиал Воронежского военного авиационного института, стал бы летчиком… Командиром какой-нибудь штурмовой эскадрильи какого-нибудь авиаполка! Воевал бы с «бойками» в ЧеэР, как ты; или с исламистами в странах Ливанта, какую-нибудь Сирию с крыла бомбил или Ливан; куда мы еще можем сунуться, после Донбасса, пока там американцев нет? Героем России, может, стал бы при жизни… ну, или хотя бы – родного Воронежа…

– Стал бы… воевал бы… – передразнил Егор обидно. – В нашей стране живых настоящих героев мало, это звание всегда больше мертвым подходило; а с теми жалким живыми единицами еще разобраться надо – не переоценили ли; а то и – отправить вслед за вторыми, чтоб не за зря носили высокое имя.

– Как-то плохо ты, Егор, о них говоришь?

– А чего их жалеть с таким-то «счастьем»? – отвернулся Егор в окно. – Я одного в голове уложить не могу, какого черта ты здесь, если не пошел в военные?

– Запоздалая романтика!

– Послушай, Вить, услышь меня наконец: война для человека военного это – на уровне подсознания – самоцель, полагаемый смысл бытия, если он, конечно, не выбрал профессию только потому, что будет полжизни на гособеспечении по зеленым шмоткам и денежному довольствию, и служить собрался на продовольственном или вещевом складе – за квартиру от государства… А вообще, видимая романтика и брутальность военной службы во многом оборачивается суровой жизнью полной лишений и тяжелого труда. Вообще, в средние века брутальным называли жестокого человека со звериными повадками и имело слово исключительно негативное значение. А ты говоришь: быть брутальным военным. Для человека невоенного, как ты, брутальный – это скорее неотесанный. Для тебя ведь война никогда не была работой? Кем трудился на гражданке?

– Консультантом в «Техносиле»…

– Пылесосы продавал?

– Не только… Много чего: стиральные машины, микроволновые печи…

– Вот! Можешь не продолжать… Кто-то учился воевать с окончания школы, а у тебя этого не было. Ты, правда не понимаешь, что можешь здесь потерять все, о чем и помечтать не успел, или ты притворяешься? Когда все закончится – дай бог, повезет и останешься жив – где бы ты ни был будешь смотреть на все вокруг злыми глазами из сырого окопа. Только теперь уже без цели. А куда идти солдату, у которого больше нет задания? Некуда. Для солдата это – профессиональный тупик. Все, что останется у тебя от войны – пустое сердце.

– Послушаешь тебя: перспектива так себе… Может, хорош?

– Не нравится? – расплатился Егор.

– Сойдет! Только сильно все в серых тонах! Если честно, мне нравится, что и как ты говоришь, но спорить с тобой тяжело, будто сражаешься с тобой за слово и веру. У тебя башня не болит от всей этой хуйни в ней?

– Болит…

– Так ты дыши глубже, – улыбнулся Песков, – а то у тебя голова вздулась и лицо пятнами покрылось, того и гляди, лопнет!

– Я иногда не могу справиться со своей вспыльчивостью… Просто хотел показать тебе альтернативное твоему мышлению мнение… Я не стремлюсь поменять твое мировоззрение, но ты и сам видишь, они разные. Мое, конечно, тоже может быть не верным: я достиг дна и сил оттолкнуться у меня нет, вроде, как не зачем! Я нахожусь уже в конце пути, а ты – еще в его начале! Мы, как говорят, люди разного глагольного наклонения… – просто улыбнулся Бис. – …не должны были встретиться.

– А вот сейчас не понял?!

– Ну, я говорю: я был, я видел… А ты: я пошел бы, стал бы… я бы вдул…

– Ладно, идем, – поднялся Песков, улыбнувшись с несвойственной ему натужностью. – Я все равно не понял!

Уже в машине Песков вдруг спросил:

– Если здесь – мы зря, тогда может в Чечне тоже воевали напрасно?

– В Чечне?

Егор, не задумывающийся прежде над ответами, вдруг глубоко затеялся, чем, безусловно, привел Виктора в восторг:

– Не знаешь ответа?! – удивился тот.

– Непростой для меня вопрос, слишком личный: посмотри на меня! Разве сразу не просится ответ: зря? Но, я смотрю на такие конфликты с точки зрения не политической потребности, а необходимости разрешить спор между людьми: Чечня это драка внутри семьи, а Украина – драка с соседом… возьмем еще Афган? Афган – драка в интересах сомнительного друга из Центральной Азии – можно в нее с разбега ворваться с выпрямленной ногой и головой, орущей «ура!», а можно подумать: нужно ли это делать? Почему, не знаю, но я не вижу мотивов для Афгана? Посмотри сам на причины и результаты той мясорубки, думая над тем же: зря, или нет? Кто–то скажет: южная граница Родины, из Кабула до Москвы баллистической ракете лететь три минуты… Кто–то – что важно – не из кирзовых сапог заявит: слишком долгое время армия была без войны после Отечественной – чревато потерей боеспособности… Матери и дети до сих пор плачут: пятнадцать тысяч пятьдесят один убитый… А кто–то ехидно подметит: в ДТП за год погибает больше… И все правы! Но, почему кто–то решил, что афганцы должны запустить на Москву ракету? Что армии нужен боевой полигон там, где живет самый непокорный народ? Кто решил спрятать правду об этой войне за великим обманом? Почему решили, что при проведении столь масштабных полигонных учений допустим процент потерь, больше, чем два? Кому нужны были полмиллиона вернувшихся, как «спящие мины замедленного действия», искалеченных героев, невольно притащивших войну домой, способных убивать уже не на войне и неспособных понять самих себя и тех, кто вышвырнул их на обочину огромной страны, которая так желала помочь чужому народу в течении десяти лет, и не желала помочь им? Конечно, зря! Но, это – мое мнение…