Захарий Калашников – Пеший камикадзе. Книга вторая. Уцелевший (страница 25)
– Да, это понятно, Егор, – отмахнулся Песков, – у меня–то по этому поводу вообще мнения нет! А цифра эта – пятнадцать тысяч пятьдесят один человек – реальная? Похожа на вымышленную, зеркальную: пятнадцать, ноль, пятнадцать – наоборот?
– Это не цифра… А реальные люди – как ты и я – и их судьбы! Увидь за палками–нолями людей искореженных, оказавшихся в земле. В Чечне произошло то же самое, с одной оговоркой – война случилась на пороге собственного дома… И все же, пожалуй, каждый офицер, подчеркиваю – офицер, не солдат – должен пройти войну только для того, чтобы мочь подготовить к войне солдат. Такая, своего рода, полоса препятствий, квест… экзамен на право носить краповый берет: выдержал марш – вынес тяготы, сохранил оружие – сделал важный выстрел, преодолел штурмовую полосу – готов к предстоящей драке, выстоял в неравной рукопашном схватке – значит, победил; значит, готов!
– Что за краповый берет?.. Типа десантного?..
– Вроде того… Только заслужить тяжелее!
– Ты заслужил такой?
– Кто–то скажет: нет; а кто–то – да, тем, что смог преодолеть… Я получил берет за военные заслуги и по причине неспособности заслужить его в честной борьбе, на квалификационном экзамене. В сердце спецназовского братства тоже два лагеря: те, кто проявили свой дух и выдержали кровавый экзамен и те, кто – нет, и получили заветную реликвию спецназа, знак наивысшей доблести, через страданья и боль ранений…
– Чего вдруг название такое? Краповый? Красный, что ли?
– Темно–красный. Символизирует берет, окрапленный кровью, потерянной бойцом во время сдачи или в бою.
– Ясно. – Ответ для Пескова был исчерпывающим. – В батальон?
– Да. Куда ж еще?
– Можно сгонять на аэропорт, поглядеть?
– Наверное, в другой раз, Вить…
– Тогда – по домам?
Бис снова с интересом пялился по сторонам, чувствуя бессилие и опустошение от разговора, в котором, казалось, высказался обо всем и устал, решив, что наступило время помолчать, но Песков не смог высидеть в тишине и минуты.
– Знаешь, Егор, я чувствую, что у нас здесь тоже два лагеря: первый – те, кто уже воевал – типа тебя – «афганцы», «чеченцы»; вторые – кто никогда не воевал: вроде – меня; не все построено на братстве, но, все как родные… Почему?
– Те, кто сейчас здесь – сообщество недовольных в окружающем его социуме людей, ничего не знающих о войне как явлении, как событии, не знающих о природе войны ничего… не понимающих и не принимающих тех, кто знает войну как обычную жизнь…
– Уже спрашивал и все же ответь: вернувшись с войны, ты же смог адаптироваться в привычной жизни?
– Не знаю, – задумчиво произнес Егор. – Однажды я решил для себя: найдешь достойную работу – куда ушел утром, вернулся вечером, на другой день снова, два выходных, отпуск – приспособишься к изменяющимся условиям; будешь жить в семье – сможешь окружить всех любовью, заботой, на своих ладонях вырастишь детей, будешь любим и счастлив – адаптировался! Но, иногда заползет тоска за ворот и обязательно вспомнишь прошлое, что–то такое, что утащит тебя туда за мозги, где испытал наихудшие условия, видел смерть боевых друзей, боль и ужас и был необъяснимо счастлив – затоскуешь, запьешь, заплачешь, закуришь и покажется весь этот ужас такими сладкими, что забываешь о счастье, которое в доме, потому что там, на войне – все, и счастье – было простым: вон – враг, вот – брат!.. Вспомнишь, когда был, как Джеки Чан: выкинешь двойку, блок, уширо маваши, рявкнешь… оглянулся, а рядом из того счастья никого, ни брата, ни врага – напротив… Все! Тихо, солдат, успокойся! Войне конец! Задания нет… Вернешься в дом, где семья с каждой зарплаты как проклятая откладывает в носок денег на отпуск, а наступит лето – достанешь, разложишь, посчитаешь – а там семнадцать тысяч… Адаптироваться к жизни после войны можно только храбрясь на словах и напрягаясь убогим телом, но какая будет у твоих слов интонация и как будет при этом биться сердце в груди – вопрос открытый! Почему мы здесь, на войне, так счастливы? Потому что однажды ослепли и счастье другого не увидели! Кто–то никак не устроится в жизни, кто–то не может в работе, а кто и вовсе – в этой вселенной. Кому–то счастливой семьи не удалось построить, а кому–то это счастье не удалось разглядеть за войной. И вот – мы здесь!
Виктор Песков, словно был нем, одарил Биса сочувствием и потускнел лицом, как упавшая с неба звезда, будто понял что–то про счастье, а может, знал и тоскливо уставился вдаль, в закатный горизонт. Вечерело.
– Кстати, как погода в Москве? Как семья: жена, сын? – спросил Песков.
– Не знаю, – признался Бис, – не ей звонил…
– А кому? – удивился Песков.
– Важному человеку…
– С женой понятно… Сыну?
– Нет.
– А чего так? Не знаешь номера?
– Знаю, – признался Бис. – Не знаю, что говорить…
– Знаешь, что бы я хотел услышать от своего «козла»? – строго посмотрел Виктор, сказав совершенно понятно: про отца. – Что он меня любит! Это же так просто, да? Мне было бы достаточно слова: люблю!
– Почему решил, что не любит? Наверняка, любит! Может, просто слово ему это сказать тяжело?
Песков задумался.
– Мог бы, другими словами, а если не словами: поступками… Ладно, не обо мне разговор… Давай, звони сыну!
– У меня телефона нет!
– На, – протянул Витька свой в очередной раз, – держи!
Номер сына Егор не знал, знал только Катин – она не давала, не хотела, чтобы отец звонил сыну исключительно когда пьян как свинья и жалок – Егор набрал ее десятизначный номер по памяти, с трепетом в горле дождался гудка, будто кто держал его под дульным срезом пистолета, вынуждая совершать трудное действие, и после второго – сбросил.
– Не отвечает… – протянул он трубку назад.
– Оставь себе, – сказал равнодушно Витька. – Вдруг перезвонит? У меня есть второй…
– Вить, где можно взять пистолет?
– Ты чего? Проблемы?
– Вроде того…
– Серьезные?
– Могут быть – да. Хочу быть готов.
– Согласен, – задумался Песков. – Можно, перетереть с Медведчуком… Я сегодня поговорю…
– Если не трудно… Дело срочное и безотлагательное!
– Договорились: сегодня же спрошу, отзвонюсь!
– Куда отзвонюсь? – ошалел Егор. – Ах, да! – махнул он телефоном в руке. – Забыл уже… Конечно, звони!
Вечером вновь явился Аллагов.
– Поговорить можем? – сказал он.
– Я устал, Аллагов! Что тебе нужно? – дважды пожалел Бис, что безоружен и ко всему был уже в постели без искусственных конечностей. – «Черт, черт!» – выругался он в голове, сведя брови. – Когда уже поймешь: для разговора не ходят по двое, к тому же по ночам!
– Я один пришел, – обиделся чеченец. – Разговор серьезный к тебе…
– Разве есть о чем? – жестко ответил Бис.
– Зачем так говоришь, а?! – важно сказал Муса. – Поговорим без нервов?
Бис поднялся, откинув простыню, принял сидячее положение на кровати, умышленно оголив отсутствующие части тела. Аллагов сильно смутился: зрелище было не для слабонервных, но и привычному, приятным бы не показалось. Егор не мог не заметить и молча позлорадствовал над такой реакции чеченца, выкладывая рядом с собой на кровать из дорожной сумки протезы руки и ноги.
– Ну, говори, – натянул Бис на культю манжету.
– Короче, доун, я узнал тебя! – сказал Муса. – Я поклялся: узнаю кто ты, что ты? Я за тебя все выяснил!
– Кому поклялся? Что выяснил? – спросил Бис, соединяясь с бионической рукой, удерживаемой между ног.
Егор торопился собрать себя в цельную конструкцию как сложный сборный объект, намеренно сбивая Аллагова простыми наводящими вопросами и старательно затягивая время.
– Выяснил, что биография в твоем деле – полная ошибка! Я с первого взгляда знал: ты что–то скрываешь!
– Почему так решил? – активировал Бис протез.
– Говорили, что ты подорвался на фугасе… А в биографии ни слова нет про фугас! В личном деле написано: производственная авария на каком–то заводе…
– «Тульский самовар», завод называется… – прокряхтел Бис занятый делом.
– Да, без разницы мне его название!
– Согласен… – взялся Егор за ногу, – …прям какая–то полная нестыковка фактов! – кривлялся он, улыбаясь Аллагову в лицо. – А кто говорит, что – на фугасе? Может ошибся он? – непослушная силиконовая манжета путалась в мелких неточных движениях неподдающихся таким разным рукам.
…Искусственная рука до конца не могла повторить нормальных физиологических действий живой конечности, движений, которые многократно автоматически повторялись в течение жизни и никаких мыслей не вызывали, всего того, что тело делало как бы само собой. Но, впереди любого движения – бежала мысль. Мозг посылал сигнал в те мышцы, которые были задействованы в конкретном движении, а мозг Егора упрямо был занят другим и уж точно не железными нервами искусственной руки. Да и с протезом было все сложнее: вначале сигнал на движение считывался электродом, расположенным рядом с выведенным на мышцу нервом, а затем отправлялся на процессор внутри протеза. Вроде бы все быстро, но скорость совершения действий все равно уступала скорости живых рук.
– Народ говорит! – оценил Аллагов юмор Биса и всю футуристичность наблюдаемой им картины. – Эй, не валяй дурака, доун, я с тобой серьезный разговор веду!
– А ты скажи, Аллагов, что интересует тебя в моем деле? Может я тебе сам расскажу? Чтобы ты не тратил свое время на меня?