Захарий Калашников – Пеший камикадзе. Книга вторая. Уцелевший (страница 23)

– Так чего ты тут! – понизив голос, сказал Витька, будто злясь.

– Уже поздно… Слишком долго я не считался с ними, считая семьей спецназ: «Это моя семья! – говорил я. – Другой семьи не будет!» – так я думал. Знал, ведь, что прекрасно спецназ обойдется без меня… и боялся, что я без него – нет. Весь смысл моей кропотливой борьбы в то время заключался в службе в спецназе, в поддержке братишек, в преодолении себя ради того, чтобы вновь оказаться с ними в бою. А для чего мне это было нужно – я ответить не мог… Однажды в госпиталь приехала женщина, звали ее – Мэри Бушуева. Солдатики, за ее кукольный вид и немного угловатую походку, прозвали – Мэри Поппинс. Выглядела потрясающе, не хватало только шляпы и зонтика, чтобы летать. Она была первой и, наверное, до сих пор остается единственной женщиной в стране покорившей знаменитый Нью-Йоркский марафон… Помню: март, в Москве еще лежал снег, а в коридоре главного военного госпиталя Бурденко какая-то женщина так вкусно рассказывала, что в Зугдиди – это в Грузии – уже вовсю цветут мандарины… Я тогда, лежал в палате, а у меня в голове запах цветущих мандариновых деревьев стоял – так она вкусно рассказывала. Она могла без конца говорить о Грузии, о тамошних людях, их жизни, о грузинском гостеприимстве, о родной земле… Был когда-нибудь в Грузии?

– Нет, никогда, – покрутил головой Песков.

– Я тоже не был… А тогда у меня по Грузии слюни текли, как хотелось там оказаться. Но с августа восьмого совсем перестал думать. Какая-то вина появилась необъяснимая… Мэри была без одной ноги – правой – еще в детстве на каком-то семейном празднике к ним во двор влетел грузовик и пригвоздил ее к дому – ногу отрезали, но я в жизни не встречал более счастливого и жизнерадостного человека. Она как живая розетка заряжала меня энергией, правда, ненадолго. После – все равно возвращалась моя тянучая тоска… Обо всем она говорила такими простыми и понятными словами, и я никак не мог взять в толк, как она это делала. О своей безграничной радости говорила: «…я не умная женщина, поэтому мне все легко в жизни удается. Когда много думаешь, как начать, всегда находятся тысячи причин ничего не делать». А о своем протезе: мой протез-«мерседес». Однажды, она рассказала мне о марафоне и протезе, на котором я когда-нибудь смогу побежать… буквально, бежать, – сказала она… Затем ко мне пришло осознание, что жизнь, которую я жил, направленная на защиту Отечества, закончилась. Если ты военный – твое предназначение воевать. Быть спецназовцем с оговоркой «годен с ограничениями» и сидеть в штабе – это меня не устраивало, и я принял решение об увольнении. Просто понял, что все, что я мог отдать Родине, я отдал. Пришло время подумать о своей настоящей семье, но к тому моменту от семьи уже мало что осталось.

– А она, твоя Мэри симпотная?

– Эй! Она была замужем, – догадался Бис в чем дело. – Вышла без ноги.

– Не, ну а что? – сказал Витька. – Я тут в инстаграме видел телочку одну: глазки, реснички, губки, как у уточки, сисечки, попка… Ну просто огонь! – Витька шумно втянул воздух, как если бы подбирал распущенные слюни. – И тоже протез ноги, но красивый… почти как твой, но сочнее цветом… как «Феррари»! Я после знакомства с тобой стал обращать на таких людей внимание. А что? Я б ей вдул! – признался Витька. – Реально! Ну, чего ты так смотришь?

На лице Биса застыло изумление, будто он подавился рыбьей костью.

– Когда ты так смотришь, у тебя лицо становится как у маньяка! Правильно, что тебе телки не дают. И я б не дал. А вот ей с протезом вдул бы!

– Дурак ты, Витька, ой, дурак! Двадцать три года и такой дурень! – сказал Егор. – В твоем возрасте я уже ротой командовал, два ранения имел, у меня жена и сын были… – снова вспомнил Егор. – А у тебя только одно на уме…

– Ты потому несчастный такой, что все у тебя в прошедшем времени! – сказал Песок. – А у меня в будущем. Как раз к мои тридцати шести. Но не все, всего не надо: командовать – не мое, ранения – ни к чему… В двадцать три у меня план: вдоволь натрахаться!

– Давай-давай, герой-осеменитель!

– Егор, может, это патология какая? – осторожно спросил Песков. – Протез меня теперь не сильно смущает. Даже наоборот…

– Если ты насчет девушки на протезе, то тебе так кажется, – сказал Егор. – Это твоя дурная фантазия разыгралась, извращенец! Вот, увидишь: твоя фантазия ровно до момента, когда ты увидишь девчонку без протеза, без её «Феррари»; до того момента, когда окажешься с ней в постели, в которой она не будет без него. Всему виной телевизор и всякая толерантная хуйня по разным поводам! Для начала вспомни свое лицо, когда я протез прилаживал. Ты едва не показал все что съел с вечера. Но – твой интерес, как и испуг – совершенно нормальная реакция на такого человека как я, ведь такое искажение тела не норма. Я это понимаю так, и другие – думаю – понимают также. Поэтому добиваться особой толерантности у окружающих не вижу смысла. Я чаще скрываю протезы. Хотя, иной раз, с удовольствием могу одеть шорты или проехаться в общественном транспорте. Собственно я только на нем и езжу. Это единственная льгота, которой я по праву пользуюсь ежедневно. Мне там уступают место в основном бабушки, но я не сажусь. Вообще, уступают многие: чаще – женщины, иногда – молодые люди. Если еду далеко, конечно, сажусь всегда, пока не зайдет какая-нибудь типичная профурсетка и не скажет: «Молодой человек, какого черта вы сели на место для инвалида». А я всегда вежливо отвечаю, что если я скажу почему – ей станет стыдно и, как правило, она смущенно уходит. Но если не сработало – задираю штанину, нажимаю на протезе кнопку, нажав которую нога совершает вращение на триста шестьдесят градусов, и барышня исчезает.

– Ага! Так я и представил, как ты вежливо говоришь… Ты лицо свое вежливое видел? Я вообще сомневаюсь, что кто-то находит в себе смелость и желание с тобой заговорить, – улыбнулся Песок от удовольствия. – А протез такой как достался?

– Когда Мэри Леонтьевна рассказала мне о протезе, на котором я смог бы бежать я занялся марафоном. В Чечне, во время войны, мне много приходилось ходить пешком, маршруты войсковых колонн простирались на многие километры от одних застав до других. Самое большее, что мне приходилось преодолевать за день – тридцать километров в полной боевой экипировке. К тому же, после подрыва у меня появились сопутствующие проблемы с давлением, появились напряжение и панические тревоги, – так врачи называют возбуждение на уровне кары головного мозга, поэтому как только давление о себе заявляло мне первым делом хотелось бежать, просто перейти с шага на бег. Но на том протезе, который был, это было невозможно. Вот, тогда я и решил заняться марафонской ходьбой, попробовать…

Появилась официантка с подносом, на котором парила тарелка с борщом, пампушками с чесноком, блюдце со сметаной и горчицей, нарезка сала с черным хлебом и зеленым лучком.

– Второе будет позже, – предупредила она.

Песков уставился пустыми голодными глазами на Биса.

– Нихуяси ты набрал! – сказал он.

– Это все идет к первому… – пояснила официантка.

– Попробуй пока сало, – сказал Егор, быстро орудуя одной левой, удерживая в ней еще и ложку, – вот, хлеб, – ткнул в хлебную тарелку пальцем и занес ложку над паром. – Мне очень круто повезло, что мне – левше не левую руку оторвало – многое легче дается.

Витька закинул в рот кусок сала и захрустел зеленым луком.

– Вить, ну, а ты, за что приехал воевать? – спросил Егор, дуя в ложку.

– Русских приехал защитить… – Песков сглотнул жеванное, – Нашу землю… – сказал он. – Отстоять жизнь и свободу для русских.

– Это же не наша земля. Это земля другого государства…

– Знаю, знаю… но люди-то наши, русские?!

– Люди – русские… – согласился Бис.

– Я же вижу – как местные рады, что мы здесь.

– Потери все равно будут катастрофическими, уж поверь… Люди очень быстро устанут от войны, от крови, от разрушений, от внезапных обстрелов, даже от далеких выстрелов и взрывов, и уже не будут так рады ни тебе, ни мне, никому другому с оружием в руках.

– Поживем – увидим, – равнодушно ответил Песков с веточкой укропа во рту.

– Жили уже, видели… – сказал Егор, отложив ложку. – После того, что ты здесь увидишь ничего не останется прежним. На войне все несут потери, даже если не теряют солдат в бою убитыми. Если твой порыв воевать – это свобода для других, то свою свободу здесь ты разменяешь на личное рабство! Знаешь, зачем здесь люди, которые уже воевали? Сказать?

– Ну, скажи?

– Они в поисках невосполнимого и утраченного.

– И что это?

– Это то, чего они не находят в нормальной жизни и почему страшно скучают. Это смысл собственной нормальной жизни, который они нашли в ужасной военной ненормальности. Они не психопаты и не сумасшедшие и при этом они абсолютно травмированы войной. Они скучают почти по всему с чем столкнулись там, несмотря на то что многие из них в первом же бою потеряли самих себя; рикошетом – свои семьи, любимых женщин, детей… тех, кого ты решил защищать отсюда! Нужно вовремя понять одну важную вещь: для чего ты здесь и хочешь ли изменить то, что хочешь изменить именно таким путем?.. А знаешь, что они скажут, если спросить: что тянет их на войну?

– А чтобы сказал ты? Ты же тоже здесь?