Захарий Калашников – Пеший камикадзе. Книга вторая. Уцелевший (страница 18)

В комнате с ярким светом, небольшого роста, крутоголовый, немолодой надзиратель в грязной полевой форме без знаков различия, сидящий напротив пленника на табурете, поднял свои красные опухшие глаза на Биса, брезгливо рассматривая его.

– Внимательно…? – в безжалостном свете прожекторов его лицо было сизым. Бис никогда не понимал людей, подменяющих целое предложение одним таким словом. – Борман у аппарата! Что надо? – не дождавшись ответа, спросил сизый снова.

– Воды, – сказал Бис, заметив воду в бутылках.

– Попробуй, – харкнул он на пол, утершись кулаком в беспалой перчатке с пистолетом.

Егор вытянул бутылку, шумно открыл ее, огляделся, торопливо сделал два глотка, накрыв ртом извергшийся вулкан газированных пузырьков.

От углекислого газа в раз перехватило дыхание.

– Ух, газированная! – похвалил воду Бис, вытирая губы. – Жаль теплая…

– Да! – согласился Борман. – Этим… – кивнул он в сторону своего пленника, прятавшего лицо, перекрывшись связанными руками, и растянул рот в едкой улыбке, – …теплая тоже не нравится!

Егор сделал еще глоток, закрутил бутылку и поставил к остальным.

– Ты будешь звонить, сука? – вернулся пьяница к пленнику. – Или я…

– Маша, Маш, слышишь? – неожиданно заговорил тот в ладони. – Алло! Алло! – оказалось, связанными руками он прижимал к уху телефон, будто прятал его от всего мира или скрывал, что звонил из подвала на далекий красный Марс, где связь была с серьезными помехами. – Ты слышишь меня?.. деньги? деньги?.. удалось собрать?.. – кричал пленник, стыдясь произносимого и кивая грязной головой. – Что?.. Нет? Нет… – сказал он без возмущения, и, казалось, даже с горьким облегчением, переспросив. – Сколько? Сто?.. – с мольбой в глазах посмотрел он на пьяного. – Миллион сто! – передал он ему слова из телефона.

– Сказано было: два! Торговаться вздумал?!

Егор вышел.

– Это и есть Борман? Кто он? – спросил Егор морпеха.

– Наш дознаватель! – с гордостью сказал тот. – Бывший чекист–нелегал, подполковник в отставке… В две тысячи пятом, в Ираке джихадистов пытал… В десятом, в Кении – пиратов, на военно–морской базе ВМС в Момбасе…

– Кого ты слушаешь?! – вмешался Голиаф, услышав рассказ морпеха, выходя из соседней комнаты с куском колбасы и хлеба. – Прапор он, в донецком управлении сидел в дежурке, шлагбаум поднимал! Должны были уволить за пьянство – уже документы ждал, но Майдан начался, а документы по пути потеряли… – Голиаф играючи не всерьез замахнулся своей огромной рукой на морпеха, как если бы хотел отвесить ему несомненно летального щелбана. – Контрразведчик, блядь, нелегал!.. Ладно этот алкаш болтает, ты чего повторяешь? – морпех виновато смутился, почесав за ухом. – Поэтому он здесь, на складе, вместе с тобой, а не в медведевской роте. Медведчук не знает за его службу в Ираке – язык давно бы болтуну подрезал!

– А для кого здесь так много минералки? – спросил Бис.

– Для «воте-р-бординга», – роняя изо рта жеванное, произнес Голиаф, – …пытка такая – водой. Через нос вливают… Альфовцы в Ираке подсмотрели!

В ходе осмотра подвала стало ясно, что пленниками Бормана были еще трое мужчин. Все они казались гражданскими и никак не походили на вражеских диверсантов, – кем их представил морпех, – что позже было опровергнуто самим Тутыром.

– Этот воровал из фонда «Спасение» уважаемого предпринимателя Василия Мамчика, – вел экскурсию Тутыр в свете ручного фонаря. – А этот, директор–передовик шахты «Воля». Завтра передадим тебя на «подвал МГБ», – сказал Тутыр, обращаясь к директору шахты, – где тебе предъявят обвинение в незаконном хранении оружия и подделке документов.

– Это ошибка, – обессилено выдавил из себя шахтер, словно истратив все человеческие силы это доказывая. – У меня никогда не было оружия.

– Будет! – пообещал Тутыр шахтерскому начальнику, представляя следующего. – А этот военный преступник – вор! Поднял арендную плату для предпринимателей своего рынке…

– Я же поднял аренду по вашему совету! Для того, чтобы было чем платить налог в банк ДНР! – возмутился вор с лохмотьями пищевой пленки на шее.

– Врешь! Ты обворовывал население! С подельниками похитил жену предпринимателя Яненко.

– Нет! – зарыдал директор рынка. – Я не делал этого!

Не сразу Егор признал в замордованном человеке того, чья секретарша приглянулась ему в первый день налоговых сборов. Даже Егор понимал, что не существовало таких обстоятельств, при которых этот слабый, без воли человек, директор рынка, мог похитить другого.

– В соответствии с Положением о военных трибуналах, утвержденным Указом Президиума Верховного Совета СССР… – произнес Тутыр слова, которые никак не умещались в его рот, – …от двадцать второго июня сорок первого года, на «подвале», за воровство, мародерство и похищение людей будешь приговорен к смертной казни через расстрел…

С Егором едва не случился когнитивный диссонанс, словно он оказался в тридцать седьмом году, в самом аду – в подвале НКВД.

– Тутыр, что мы тут делаем? – спросил наконец Егор. – С какой целью здесь?

– Директор нашего рынка хотел раскаяться в содеянном, – сказал он в ответ. – А цель наша – защита ДНР от ее врагов! Ты, что, забыл зачем ты тут?

– Это все неправильно, Инал…

– Если тебе надо на воздух, можешь подняться, – оборвал он Биса.

Егор вышел в коридор, уже не раздумывая – уйти или остаться, как вдруг показалось, что в комнате напротив, в темноте, прятали женщину. Она беззвучно плакала. Егор ни за что не узнал бы и этого, если бы дознаватель не заговорил с ней в полумраке.

– Я вам очень сочувствую, – тихо сказал он. – Мне неприятно, что вам приходиться здесь находится. Правда! Что я могу сделать в такой ситуации для вас? Вы – голодны? Хотите, поесть? Или может быть – водки?

– Отпустите меня, пожалуйста, – заплакала она. – Почему я здесь? Что вы хотите от меня? Что мне сделать, чтобы меня отпустили?

Через пару секунд тишины из полутьмы раздался жуткий крик:

– Да, ты, ебаная блядь, можешь только сдохнуть здесь! Сдохнуть, ты слышишь? Поняла?!

– Что мне сделать?.. отпустите меня? – рыдала она.

– Я сказал: сдохнуть! Ну, раз, ты, такая умная – можешь у меня отсосать перед смертью… – пуще прежнего заорал Борман, – …тупая ты пизда!

– Ну все, сука! – крикнул кто–то кому–то истошно. – Тащите сюда воду!

– Шагай в машину, – приказал Тутыр, пихнув в спину Егора.

Егор вышел из подвала взвинченный в миг ослепший от яркого света и одурманенный сухим горячим воздухом. Прислонившись к стене, он хмуро молчал и остервенело смотрел впереди себя, как всегда в тех случаях, когда не мог изменить или повлиять на ситуацию, или приходилось подчиняться, выполняя чужие приказы, которые до скрежета зубов хотелось обсудить.

Он проснулся в три утра – будто спал и выспался. До нового рассвета оставался час и надо было его вытерпеть. Но, первым делом, едва открылись глаза, он вспомнил подвал на «ВАЗовской» развилке, от чего новый день, не суливший ничего светлого, показался нестерпимо противным и горьким. Вырвавшись из объятий скрученных в канат простыней и сырой с обеих сторон подушки, с которой и за которую не то боролся во сне, не то прятался, как за бруствером окопа, он долго не мог прийти в себя, как будто вырвался из обреченной разведки боем – не понимая еще – самым чудесным образом. Пробуждение – дело абсолютно интимное, как одиночество: это и ужас нового дня, новой жизни, ведущей к смерти; и борьба с миром за выживание, который тебя никак не хочет и в нем ты уже как покойник на кресте, разрушен прямым попаданием. Остается висеть звездой – уже не контуженный – истекать кровью…

Обстоятельства, в которых свершился вчерашний вечер, обнажили неведомую прежде Егору часть войны, которую он считал для себя закрытой и недозволительной и, которая раскрыла перед ним множество неразрешимых и крайне неудобных для самого себя вопросов. Начавшийся внутренний процесс самоедства зацепил и назревшее когда–то решение по собственной смерти, которое бесхитростно забуксовало и заглохло. Он вообще себя не заметил – просто был там, где люди делают все, чтобы не умереть, где психофизически невозможно думать о чем–то другом. Это раньше Егор решил: умру в бою! В бою погибнуть легко: безрассудный, но смелый поступок для такого инвалида, как он – обеспечить отход, а самому остаться, прикрыть, зная, что это смертельно. Такое действие могут охарактеризовать как «слабоумие и отвага», но Егора поймут. История знала немало подобных примеров: чтобы был подвиг – должна быть утрата; смерть по глупости в армии тоже не устроить без подвига. Мертвые герои обесценились, потому что много мертвых дураков за ними спряталось, и живых – еще много… О живых героях – спор отдельный.

…Но боев не было. Они шли далеко, куда Егору было не успеть, к тому же Егор вдруг признался себе, что оказался чрезвычайно мягок и раним для места, в котором оказался, что вчера повел себя как эмпатичный и сострадательный человек, каким в действительности являлся не всегда, чаще по настроению, скорее даже напротив – оправдывал войну – ведь он уже был на войне, видел подобное и знал, что такое присуще любому положению – предвоенному, военному и после, что подобные процессы таких положений протекают одинаково.

«…Не разочароваться бы в себе, – думал Егор, – …и ничего о себе не узнать из того, чего лучше о себе не знать!»