Захарий Калашников – Пеший камикадзе. Книга вторая. Уцелевший (страница 19)

В действительности он знал и понимал, что увиденное в подвале – другая грязь войны – она есть и будет, пусть он никогда этой грязи не касался, но точно знал – при любом военном конфликте ее не обойти. Он знал это также точно, как и то, что при подрыве сапера на фугасе остается ведро человеческого мяса, а в подорванном и обгоревшем бронетранспортере найдут скалящиеся и обугленные черепа механика–водителя и наводчика, будто они не кричали в огне, прежде контуженные взрывом, а гоготали, умирая.

Никогда прежде Егор не считал себя самым задумывающимся человеком в мире – на войне все такие – не задумывающиеся сильно; но с каждым боем, из которого выбирался живым, осмыслял что-то новое, местами важное, местами не очень, временами философское, а временами дурашливое, что, конечно, не делало из него человека исключительного ума – все было проще – обычным вещам давалась иная оценка. Она заключалась в иной оценке человеческого бытия, в ином измерении чужой и собственной жизни и смерти, мужской дружбы, ненависти и жестокости, отваги и страдания; тогда – война поставила под сомнение почти все о чем он знал прежде, с чем успел соприкоснуться в жизни, с тех пор для него ни в жизни, ни в смерти не осталось особого таинства. И хотя войну во все времена считали порождением исключительно мужской природы, для Егора она во многом осталась непостижимой.

Именно сейчас, совершенно неожиданно, настоящей правдой открылись такие обстоятельства, в которые Егору самому было тяжело поверить и мириться вероятно по причине архаичного страха перед чеченскими боевиками, теперь уже кавкасионными ополченцами с автоматической репутацией «боевик», Егор ощущал себя жалким трусом, не таким, каким был в молодости под свинцовым кипятком их ружей, фугасов и «сабель», когда думал и в голове ничего не возникало иного, кроме страшной их казни в стиле хадаевского трибунала. Сейчас все представлялось иным – он в тактическом окружении – еще без ножа у горла, но с таким страдание, будто ежеминутно переживал унизительное насилие пленом и несварение от обеда тетки с позывным «Впроголодь» одновременно. Правда вины начальника батальонной столовки в этом не было – какие продукты давали, из тех и готовила.

Тем не менее, война в Украине при всей своей кажущейся схожести не была второй Чеченской, несмотря на то, что для большинства украинских военных являлась безусловно справедливой, как и обе чеченские для русских солдат на Кавказе. Да и защитники Донбасса агрессию Украины ни при каких условностях не принимали праведной, хотя бы вследствие того, что Донбасс не нападал на Украину, в отличии от Ичкерии, ставшей в войнах с Россией агрессором.

В страшных чеченских войнах русский убивал чеченца не из различий веры, а ради торжества справедливости, которая для него не строилась на грабеже чеченцев и их домов, их убийстве, насилии и унижении их женщин, похищении чеченцев с целью выкупа, тем более, рабовладения, как если бы человека в чеченце было сравнимо меньше, чем в русском. Безусловно, подобным образом – в отношении чеченских боевиков и людей ошибочно считавшихся таковыми – поступали и русские солдаты и офицеры, но однозначно сказать, что причины тому были одинаково значимые, вряд ли можно. Это было въевшееся в мозг горе поражений в тяжелые моменты войны. Кровавая месть, глубоко пронизывающая сознание человека на войне – еще вчерашних мальчишек – ненависть за убиенных боевых друзей, казненных как в средневековье. Ярость и гордость одиннадцатиклассников. А скорее – и первое, и второе, и третье. Все же, резать людям головы, как жертвенным баранами, надо быть способным и это было в природе горцев, но с точки зрения русского – в природе зверя.

Чеченец убивал русского главным образом по причинам идеологической вражды, основанной на священной борьбе с неверным, национальной гордости и самолюбия, горьких обид в тяжелый период советской истории, после чего подобное недоверие и неуважение к целому народу сменилось противлением. Чеченец убивал, и делал это с большим уровнем ожесточенности нежели это происходило на Украине, где повстанцы-сепаратисты не прибегали к типичным для чеченских боевиков методам – захвату заложников, устройству терактов и этнических чисток.

Впрочем, и без всего перечисленного человека в человеке на войне не оставалось, он выгорал, как свеча, и неважно было он русский, чеченец или украинец. Убивали друг друга обычно, без геройства, чтобы выжить. Когда сатанели – убивали с особой жестокостью. Обыкновенные убийства. Только и всего. Назвать иначе, не выкручивался язык… Герой-сепаратист из ПЗРК сбил вертолет с четырнадцатью военными на борту близ горы Карачун, недалеко от Славянска; спецназовцы героически отвоевали выжившего пилота и тринадцать мертвецов, среди которых – бравый генерал, обещавший убивать мирное население России – теперь мертвый герой Украины. Вот, такое обыкновенное геройство одних и других. Всех можно понять, всех оправдать. Зачем украинским солдатам мертвые тела товарищей ясно-понятно – клятва «своих не бросать», клятва распространяется и на мертвых, провести ритуал, отдать последний салют, отомстить. Зачем мертвый генерал сепаратистам – страшно предположить, может быть, тоже для ритуала…

Однако, кое-что общее усматривалось и на Донбассе и в Чечне. Ни одно из государств, участвующих в войнах, ни Украина, ни Россия, каждое в своем отдельном случае, что Россия в Чечне, что Украина на Донбассе, не могли поступиться частью своей территории, считая себя независимыми и суверенными. Логика в действиях государств в обоих случаях имелась и в этой связи, исходя из собственного тонкого ощущения Егор был на стороне и украинской армии и донецких повстанцев одновременно, но только не на стороне украинских добробатов и нацбатов, что были для Биса сродни чеченским боевикам, кем впрочем – опять же по его мнению – являлись и местные ополченцы и российские добровольцы – донбасские сепаратисты – и он сам. Все же, одной из причин своего волонтерства Егор называл то, что Украина в разное время отправляла в Чечню для войны с Россией – убивать ее солдат и офицеров – тысячи своих наемников из праворадикальной ассамблеи. Украинские боевики «геройствовали» в Карабахе, Приднестровье, Грузии; своих визави Егор повстречал впервые в Чечне на консервном заводе во время второго штурма Грозного, они были русыми, с широкими славянскими лицами и четкими прямыми носами, светлобородыми, может быть, даже голубоглазыми – правда, к моменту встречи, мертвыми.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Скрестив за спиной руки, Ходаренок выхаживал по кабинету в мрачном сопении присутствующих ротных командиров с глазами полными тревоги и общего непонимания обстановки.

– По данным разведки… – начал он, – сегодня утром мобильная группа семьдесят девятой аэромобильной бригады ВСУ с наскока пыталась занять высоту двести семьдесят семь. Атака противника захлебнулась, напоровшись на полевую оборону, но будь их больше, мы столкнулись бы с серьезными проблемами. Возможно, это только передовая группа, основные силы еще на подходе… В связи с этим, приказываю: в кратчайшие сроки провести мероприятия по организации и усилению полноценной обороны кургана, в том числе в Снежном и Дмитровке. Взять под контроль мосты через Миус и Крынку в Зугрэсе. Помимо поставленных прежде задач и мероприятий, Игорь, – обратился Ходаренок к Медведчуку, – выдели две разведгруппы на следующие направления: во-первых – мобильной группы десантников, ушедших на Мариновку; во-вторых – на подступах к кургану. Артиллерия «нулевого километра» уже привязана к высоте?

– Так точно, – хмуро доложил Иван Блажко с позывным «Урал».

– Иван, надо перебросить на курган пару зенитных установок.

– Сделаем, – тихо согласился он.

– А «малая горка» под «артой» или голая?

– Обе горки привязаны, командир, – поднял он голову. – Надо будет – до самого Днепра «арту» привяжем.

– Отлично, – призадумался комбат. – Другие мероприятия доведу после рекогносцировки. Собираться уже не будем, дополнительные распоряжения доведу по телефону. Более не держу, все свободны… Кроме, Кулемина, – вспомнил комбат.

Медведчук поднял руку над головой.

– И Медведчука и Абулайсова, – заметив, добавил комбат. – Глеб, обожди минуту – быстро уладим вопрос, – кивнул он Кулемину. – Игорь, что у тебя?

– Бис Егор – хочу забрать к себе, прошу разрешения. Иса, не возражаешь?

Абулайсов распрямился на стуле.

– Не возражаю, забирай. Мне калека с самого начала не был нужен.

– Погоди, Иса, не горячись, – остудил комбат осетинского командира. – Помнится, он у тебя непросто так?

– Непросто, и что? Мне нет нужды в нем. Нет пользы, кроме внутреннего раздора. Он уже нажил себе врагов… Завтра же забирай, – предложил он Медведчуку.

– Командир, не возражаешь? – повернулся Медведчук к комбату. – У меня есть интересная придумка по его профилю в свете последних событий.

– Игорь, я тебя просил «пробить» за него… Что скажешь?

– Проверили, командир… – неудобный момент смутил Игоря: задача была из давних, – доложить особо нечего: учился, служил, подорвался… Правда, есть один нюанс, доложусь отдельно.

– Ясно. Как использовать хочешь?

– Минирование…

– Принял. Забирай. – Ходаренок поднялся. – Идем, Глеб… Игорь, давай-ка ты тоже с нами. Выезд через пять минут.