Захарий Калашников – Пеший камикадзе. Книга вторая. Уцелевший (страница 16)

Ну, не может мужчина быть без ярости, она должна быть в нем хоть иногда, в Аллагове ее было – ведром черпай.

Егор, не моргая, одними глазами огляделся по сторонам, чтобы заметить с кем пришел Аллагов, не один же пришел, но никого не заметил. От этих мучительных действий на глаза навернулись слезы, ужасно хотелось проморгать, аж бросило в пот, но он только свел брови и ничего не ответил.

– Поднимайся!

– Ты поговорить хотел? Поговори и иди. Я так – послушаю.

– Ну, ты, псина! Ведешь себя, как не мужик, – сказал Муса.

«Ну, что с ними не так, а? – первым делом подумал Егор. – Что за обращение такое: шлюха… сука… псина? – припомнил он и последние слова Берга. – С кем они там, у себя, привыкли разговаривать? С собаками, что ли? И почему в женском роде с однополым себе…»

По другому поводу Егор даже не имел четкой позиции: он обязан вообще подниматься из постели, когда с ним говорят? Тем не менее, сказал первое, что пришло в сонный ум.

– Откуда тебе знать, как ведут себя мужчины? Думаешь, назвав меня сукой, делает тебя одним из них? Говори, зачем пришел и проваливай!

– Ты мне не нравишься! – очень просто сказал Аллагов.

– А что, здесь конкурс красоты? – просыпалось природное хамство Егора. – Я здесь не за тем, чтобы тебе нравиться.

– Не притворяйся, ты меня понял…

– Ну, знаешь, ты тоже не в моем вкусе.

В темноте кто-то гоготнул, как придушенный подушкой. Аллагов, вразрез внешней грозности, которую добавлял сиреневый мрак, смутился.

– Я смотрю за тобой, – совсем растратив ярость, сказал Муса. – Если ты… – погрозил он пальцем или кулаком, Егор не различил в темноте. – Я тебе плохо сделаю.

Вопреки скудости произнесенных слов и их скучности, намерения Мусы Егор воспринял как угрозу убийством. Так показалось Егору. Ему вообще такие предостережения не нравились, он давно воспитал в себе отношение к подобным обещаниям, считая, если решился делать – делай, незачем угрожать.

– Аллагов, похоже, ты совсем дундук! – повеселел Егор. – У меня руки нет и ноги – мне без них плохо. А твое плохо – для меня – даже хорошо, – признался Бис, все решив про намерения чеченца.

– Вай, бля! Я последнее тебе делаю внушение: потеряйся, понял, да?

– Предупреждение, долдон, а не внушение, – поправил Бис. – Учи русский.

– Я предупредил! Делай вещи, пока не поздно! – удаляясь, сказал он.

В след за Аллаговым в темноту затопала еще пара берец.

– Слышь, Магомед, что такое – долдон? – послышалось в хрусткой темноте.

– Хуй его знает, Муса? Наверное, оскорбление такое? В интернете глянь.

На соседних кроватях заворочались люди. Егор некоторое время лежал неподвижно, словно вышел из неудобного неуютного тела, осмотреться сверху и вернулся обратно думать, что ему делать. Только не успел, уснул.

Следующим утром Джамалдаев без разговоров отправил Биса к Зазиеву. Проведенная в протезах ночь не лучшим образом сказалась на самочувствии, Егор тяжело прошел мимо Сулима, почему–то подумав: «Знает ли Сулим о его конфликте с Бергом?» и «Какой будет их, с Бергом, встреча сегодня?», но в это утро Кобергкаева не оказалось. Его подменял Аюб Текуев из одного с Егором весеннего «призыва». Они перекинулись фразами, на которые тот ответил уклончиво, то ли с явным нежеланием, словно тоже предупрежденный, то ли тоже заключивший пари на русского – не болтать.

Голиаф был привычно хмур. Тутыр, напротив, – впрочем, как и при первой встрече, – весел и улыбчив, может быть, даже больше обычного. Поглядывая на Биса красивым лицом, он, казалось, вспоминал о случившемся с Бергом. Может, радуясь сходству шрамов, вроде: «…а Кобергкаев… Маир – тебе не родственник, часом?!», а может, еще утром потешался над Бергом, разглядывая пострадавшее лицо и, безусловно, гордость, задевая самолюбие: «Что, брат, словил пулю, не прошедшую канал ствола?! Похоже, калека стрелять не может, думает, пулю так… вколачивать надо!»

«…А может, – думал Егор, высоко оценив себя, – восхищен сноровкой калеки»…

– Ствол у тебя? – спросил Тутыр.

Бис кивнул.

– Хорошо, – улыбнулся он красивыми зубами. – Можешь считать, что добыл в бою.

«…Весь он какой-то неприлично красивый для «солдата», – на секунду подумал Егор.

– Работаем по привычном плану, – коротко проинструктировал Голиаф, сев в машину, которая будто гнедой жеребец привстала на одно колено под весом всадника в боевых доспехах.

«Интересно, – в своих мыслях находился Бис, совершенно далеко от происходящего. – У библейского «Халка» был конь? Или, может, колесница?»

В машине снова закрутилась осетинская пластинка. Маршрут был новый, как и водитель, и Голиаф всякий поворот указывал Аюбу рукой, не всегда вовремя, но всегда целиком перекрывая Егору обзор видимости в лобовом стекле машины так, будто утреннее кислое солнце на время кубарем падало за горизонт и стремглав проносилась короткая летняя ночь.

Дни закрутились погожими и похожими друг на друга, как Берг и Кибо (такой позывной получил Бис, коротко от «киборг»), которых во взводе Зазиева в шутку прозвали близнецами. В отличии от первого, второму прозвищу Бис не обрадовался, а Кобергкаев пока об этом ничего не знал потому, что во взводе после конфликта не появлялся. Официально, числился на больничном. А «Кибо» был выбран не случайно, как излюблено выражались местные – в оперативных целях, которых на Донбассе оказалось много и разно. Второй причиной такого позывного стало присутствие в донецком аэропорту украинских военных, которых местные прозвали «киборгами», конечно же, за живучесть, а не содержание у тех в организме машинно–человеческих компонентов.

Был и другой вариант от «Киборга», но Егор отмел его сразу. Лично предложил – «Водопад» или «Инженер», но, первый, оказался водовозом в батальоне, а второй – имелся в какой–то особой спецгруппе, не то в «Оплоте», не то в Русской православной армии, и тогда Бис махнул протезом, решив: лучше так, чем по марке производителя бытовой электроники в том варианте, в котором почти незаметна разница с Бергом. Такому сходству Егор категорически противился, достаточно было того, что дразнили двояшкой.

На что–то другое Егор уже не рассчитывал, подозревая, что на редком фронте с фантазией был порядок, а в роте кавкасионного типа с ней, пожалуй, как на всем Кавказе всегда было печально в силу традиционного аскетизма и религиозной философии. Однако, он ошибся.

Как оказалось, лакец Аюб Текуев по названию любимой песни «Пепел к пеплу» известного немецкого коллектива выбрал позывной «Аше», который здешние полиглоты зачем–то перевели на русский, решив, что так будет патриотичнее, на ряду, а вернее в одном строю, с греческим «Омегой», остзейским «Бергом», арабским «Зелимом», дисишным «Бэтменом», библейским «Голиафом» и красавчиком «Тутыром».

Аше был взбешен до побелевших сбитых костяшек кулаков, скрученных канатом желваков на скулах и вздувшихся под бородой–ширмой, но, в финале всей истории все–таки став Пеплом, повел себя удивительным образом сдержано.

– Пепел, жди в машине, – сказал Голиаф Аюбу. – Кибо, идешь с нами.

Текуев только цыкнул в ответ.

Собственно, он цыкал в начале любого выдаваемого голосового сообщения, если не делал этого вместо слов, будто переключаясь с приема на передачу, клацал тангентой радиостанции.

– Словами говори, понял? – сказал Голиаф раздраженно. – У меня нету терпения разгадывать твой сигнал!

– Я – Пепел, понял, – кивнул Аюб, как обычно вначале цыкнув.

Получалось, как в радиоэфире, очень правдоподобно.

С утра в Кировском районе случилась перестрелка и розничные торговцы на Покровском наперебой болтали что–то о переделе полевыми командирами ополчения сфер влияния в городе, что незаконные вооруженные формирования свои интересы будут отстаивать по любому, то есть – огнем и мечом.

Кем–то в районе Мариновки была занята артиллерия. Отголоски артиллерийских разрывов, как далекие грозовые раскаты среди совершенного голубого неба, осязаемые едва заметным, но упругим сотрясанием воздуха, еле–еле ощутимой дрожью насиловали слух Егора.

Наслушавшись разных домыслов и запросив сведения по рации, Голиаф получил информацию, что «арта» – не врал Медведчук – работала в интересах кургана, в районе Саур–Могилы; что ополченцы «Оплота» – с утра в Кировском районе – отбивали принадлежавшую им колонну бензовозов от таких же, из «Кальмиуса».

Похожие случаи теперь были не редкость. У кого была бронетехника, не имели поставок горючего, у кого имелось вооружение, не было поставок боеприпасов, и наоборот. При обращении за помощью чаще получали отказ. По подобным причинам конфликтовали, доходило до вооруженных столкновений, а иной раз – до банального разбоя. А дальше, один отряд, доведенный до отчаяния при подобном бедственном положении со снабжением, самораспускался. Другой, вливался в состав хорошо вооруженных и укомплектованных подразделений с высокими государственными преференциями по захвату гуманитарных грузов из России, где была еда, одежда, оружие и бензин.

В одно время одни склады валились от избытка гумпомощи и продуктов первой необходимости, другие, в том числе для мирных жителей, пустовали – не хватало обыкновенного хлеба. И каждый добывал его как мог.

Были и абсолютно непримиримые отряды и группы изгоев, промышлявших откровенным мародерством и грабежом.