Захарий Калашников – Пеший камикадзе. Книга вторая. Уцелевший (страница 14)

– Вить, дальше с таким набором слов только в тюрьму. Если так пойдет, ты по-русски говорить совсем разучишься.

– Не разучусь.

– Слышал такое? Если путь прорубая отцовским мечом, ты соленые слезы на ус намотал, если в жарком бою испытал, что почем, значит, нужные книги ты в детстве читал… – произнес Егор.

– Ты это… Тоже! Сам? Умеешь? – как полная сахарница с мелким песком рассыпался Виктор, у которого сладко засосало под ложечкой от зарифмованных строк. – А мы, раньше, во дворе с пацанами в «буриме» играли и рэп-баттлы устраивали. Я тоже сочиняю рэп, но выходит так себе… А у тебя прям…

– Это Высоцкий, Вить. Не я. Читай больше – это полезно. И сомнительных друзей не заводи – продадут, подставят, разменяют как монетку, – Егор собрал ствол, поднялся, сунул пистолет в карман куртки, придвинул табурет к кровати. – Веди к своему ротному. И вот еще что: не все отобранное здесь под видом раскулачивания принадлежит буржуям, их имущество давно за границей, а если и осталось что-то ценное здесь – хорошо охраняется. И машины, которые отправляются в Ростов наверняка собственность рядовых граждан. Понимаешь?

– Да, знаю я. Ясно мне это было с самого начала. Шутил я так. Ты, прям, как отец мой…

Оба вышли на улицу и направились к машине на внутреннем дворе.

– Вы с отцом близки? – спросил Бис по пути.

– Не особенно…

– Знает, что ты здесь?

– Нет. Ему не нужно этого знать, – отмахнулся Виктор.

– Напрасно ты так, Вить… У меня ведь были похожие отношения, и я об этом кое-что знаю.

– И что же?

Егор влез руками в карманы, наткнувшись левой на пистолет. – «Шпалер», – вспомнил он на минуту.

– Помню, под конец моего взросления отец перестал меня понимать. Не думаю, что он очень старался. Он пахал на двух работах в три смены, чтобы прокормить семью, поэтому я рос сам по себе. Когда он понял, что у нас очень хрупкая связь друг с другом, попробовал снова, но потом перестал совсем. Не потому что не хотел, скорее я все делал наперекор, не мог слушать его нравоучения, спорил, скандалил, – не хотел жить его жизнью. Тогда мне казалось, из-за того, что его жизнь была тяжёлой, он хотел такую же для меня. Ну понимаешь, да? Иногда отцы себя так ведут. Я сопротивлялся. Но вот что забавно. Что именно так все и сложилось, будто не было у меня иного выбора – военное училище, война, фугас, протезы… Может показаться, что так он меня готовил, закалял для суровой жизни, может даже для войны. Но это не так. Он войны не видел. Родился в сорок девятом, в голодные послевоенные годы, родители его рано умерли, он рано повзрослел, много работал, вырастил четверых братьев и сестру, женился, родил сына и воспитал как умел, вряд ли думая о том, что такое воспитание портит характер. И вдруг война чеченская. Что он мог рассказать мне об этом? Что он мог об этом знать? Ничего. Война – это ведь ничто иное, как жизнь при смерти, к которой как известно не подготовиться, она приходит внезапно. Но если война случилась, – есть один выход, – ее пережить. Однако и после нее жить не просто. Когда тебе вдруг покажется, что тебя никто не понимает – иди к отцу. Он тоже не поймет тебя сразу. Да, ты и сам не поймешь себя быстро. И это нормально. Потому что мы особая категория, мы – воевавшие дети не воевавших отцов.

– Как это? – весело спросил Песков.

Его забавлял нравоучительный тон Егора.

«Вроде, еще не дед… – думал он, улыбаясь, – и не отец вроде. Нет? Нет. Вдруг – мой дурак в маске? Нашел меня, гад! – повнимательнее присмотрелся он к собеседнику. – Нет, точно не он. Я б узнал. Да и маску рожи Тириона Ланистера поискать еще надо… Препод? Точно! Институтский! – забавлялся сам с собой Песок.

– После Великой Отечественной, выросло поколение, которое не видело всех ужасов войны, но они жили на рассказах, на впечатлениях от них. И вот, прошли каких-то тридцать лет, у наших отцов подросли дети… то есть – мы.

– Это ж норм! Сорок первый по сорок пятый – можем повторить!

– Вить, не говори так! Доблаебы с подобными наклейками на машинах… – Егор, заметив таких в городе в первый же день, в Донецке действительно, как по объявлению, появилось хоть расстреливай, как-то сразу отделил Витька, сочтя его глупым чтецом надписей, от тех, кто клеил, а значит, – убежден был Егор, – так думал, заговорив в третьем лице, – …ничего не знают о войне, ничего о том периоде! Что они могут повторить? Они не знают, как сделать худую пародию! И могут повторить только себя, нарожав себе подобных уебанов!

– «Бомберы», – сказал Виктор, уточняя. – Наклейки на авто так называются.

Песков почувствовал, что растревожил сердце Биса, как самое настоящее осиное гнездо и, уже заслышав этот противный гул, обещавший зуд и отек всего тела и мозга, виновато перевел тему, чтобы не слушать дальше еще каких–нибудь нравоучений.

– Ну, хорошо… А как же мать? – спросил он.

– Мать не в счет. Она будет только плакать и жалеть. А этого, как раз, не нужно. Это ведь совсем не просто понять человека, вернувшегося с войны, тем более, когда ничего в этом не смыслишь, не чувствуешь, не знаешь, не видел. И принять таким – тоже не легко. А изменить такого человека можно только большой и порой безответной любовью.

Медведчук появился неожиданно, совсем из неоткуда – на спасение Витьке.

– Привет, Егор, – первым заговорил Медведчук, с таким приятельским видом, какой предполагал некоторую близость.

– Привет, – сухо ответил Бис, развенчав любое похожее предположение.

Натянутый тон Егора Пескова насторожил.

– Давно хотел встретиться, поговорить… Извиниться…

– За что это? – не понимал Бис.

– За голосование, которое состоялось, тогда. Люди, вроде тебя, как правило, без дальних разговоров попадают в мою роту. Я должен был забрать тебя…

– Не думаю, что должен! – усомнился Егор в искренности.

– Обиделся?.. Злишься?.. – словно ребус разгадывал Медведчук Биса. – Твоя правда.

– С чего мне вдруг злиться? Ты мне ничего не обещал.

– Все верно, все верно… – совсем степенно и размеренно произнес Игорь. – Отойдем?

Песков быстро сообразил – влез в машину, ухватившись за руль, как ребенок, которого впервые пустили на место штурман, захлопнул дверь и сделался глухим.

– Егор, я тут узнал за тебя… – ты не подумай, чего… – по просьбе комбата. Короче, не буду ходить вокруг да около, причина по которой ты оказался в роте Исы Абулайсова в том, что Ходаренок посчитал тебя «темной лошадкой». Ну, понимаешь?

– Нет. Не совсем… – возразил Бис, будучи сметлив; но, решив, что истинную причину лучше услышать целиком из первых уст, тихонько выудив за тонкую нитку, чем выгадав половину, оборвать хлипкую снасть и потом гадать, раздумывать.

– Ну, вроде, посчитал, что… засланный ты, – Игорь старательно подобрал слово, но совсем не потому, что боялся обидеть, а потому что все другие, что накрутились на язык были малоприятны. – В общем, стечение разных обстоятельств вынудили его так поступить и причин не мало: тут и сложная ситуация с единым центром управления вокруг территориальной обороны, и внутривидовая конкуренция за доминирование в регионе, и непонятная координация сверху, и сомнительные кураторы из Москвы, а еще настойчивые просьбы коллег–гэбэшников за бесконечных «своих»…

– То есть – за меня? – сообразил Егор.

Бис не предполагал, что подобных случаев окажется неслыханно много и именно его – приведет к тому, что вызовет раздражение, будто он внедренный или выше других, – ведь просили, собственно говоря, за инвалида, – но так уж вышло.

– Ну, да… – быстро согласился Игорь и также быстро, но протяжно, почти нараспев, добавил. – Ну-у, и не только, – при этом он посерьезнел. – Не думай, что Ходаренок перестраховался только из-за того, что ты калека, – ведь это на самом деле не главное! Участие важного московского генерала в твоем деле сыграло, пожалуй, некоторую роль.

– Ясно, – только и сказал Егор.

– Про твоего генерала я тоже узнал. Он в отставке по возрасту и, сам наверное знаешь, неслучайно – чудом под уголовку не загремел… А нынче – бизнесмен, учредитель, руководитель…

Егору не нравился разговор. Он вообще не любил зазнаек, копающихся в грязном белье, а эти, всегда не скрывая, подобным кичились:

«Они и так уже много чего натворили, а скоро, злоупотребляя полномочиями и другими нечистоплотными приемчиками своей службы, будут торговать оперативной информацией и отжимать готовый коммерческий бизнес…», – успел подумать.

– Мне неинтересно! – наконец сказал Егор, догадываясь, что грязное и малосимпатичное припрятано напоследок.

– Но, это не все, не главное, – не заставил себя долго ждать Медведчук, ощутив наконец превосходство, высказав, казалось, долгое время гнетущее его. – Сразу скажу, комбат пока не знает только потому, что поручил это мне, – он сделал на этом акцент, подчеркнув важность своего участия. – Сегодня ты ему не интересен. Занят он своим назначением в Совбез. Знаешь, проверять тебя по линии госбезопасности даже не потребовалось. Все оказалось на поверхности. На сайте Росгвардии есть сведения, касающиеся военнослужащего столичного отряда специального назначения внутренних войск капитана Биса Егора Владимировича, удостоенного звания Героя Российской Федерации… Это правда ты?

– Правда.

Егор, потрясенный и подавленный неожиданно вскрывшимися обстоятельствами, не нашёл в себе сил и находчивости даже соврать, странно заулыбался, как бывало в юности, когда шустро и ловко боксируя, неожиданно получал под дых, но, продолжая бой, кивал и улыбался в ответ, показывая всем своим видом, что нормальный, а сам с глазами полными слезной поволоки и пустыми смятыми легкими готов был отвернуться к канатам и умереть. Он сплюнул под ноги и подумал: