Захар Серебров – Федор Нитов (страница 3)

«А что? – рассуждал Нитов. – Найду помощника. Зайдем в квартиру, положим старичков на полу, свяжем, устроим ревизию… Понадобятся инструменты. Понадобится автомобиль. Но что искать удачи, если она сама идет!»

Нитов остановился, представляя налет на квартиру.

Он квалифицированный вор и знает, как нужно действовать. Все рассчитает до мелочей. Неожиданность – половина успеха. Молниеносность – вторая половина. И азарт. Азарт.

– Однако нужны подъемные, – задумчиво произнес Нитов. – Нужен хороший шпалер, ствол. Отмычки. Нужны ломы, чтобы вскрывать полы.

Нитов стоял в переулке и неслышно произносил эту приятную для его сердца речь.

Он думал о воровском кредите.

– Кто сейчас дает деньги под дело? – спросил себя Нитов. – Были такие люди, а где они теперь?

Он уже шагал вверх по переулку.

В его памяти вертелся образ безукоризненного кредитора, одноногого старика по фамилии Штукин. Он ходил на деревянной ноге и в некотором смысле был знаменитостью в преступном мире.

Знаменитым его сделали романы о воровской удаче, рассказываемые в тюремных бараках.

«После успешной гастроли я посетил столицу – не мог обойтись без рубленых котлет ресторана «Бега», – рассказывал вор по прозвищу Рубль. – Но сначала нанес визит Штукину – заплатил по счету, как того требует воровская гордость».

Подробности этой встречи Рубль передавал с большим удовольствием: «Штукин, как известно, никого не узнает, кроме тех, кого не узнать невозможно… Его ворчание театральные деятели признали бы за крупный талант. «Что такое? В чем дело? Вы меня с кем-то путаете! Не дают пенсионеру спокойно впитывать солнечные лучи! Идите куда шли, гражданин, я кроме своего ревматизма и деревянной ноги ничем не интересуюсь!» – обыкновенное бормотание Штукина. Но когда Штукин видит перед собой наших – все вокруг играет в цвет… «Ах, это ты, Рубль? Видно не зря я видел сон нынче – будто сыплются мне на голову золотые монеты». Я вынул деньги, и Штукин бросился потирать свои дамские, антикварные руки».

Нитов шел к кредитору.

Он был уже много времени без папирос и решительно вглядывался в прохожих, ища подходящего курильщика.

Гражданин в новой шляпе с черной атласной лентой оказался иностранцем.

– Забыл, понимаете ли, свой портсигар в такси! – сказал Нитов, ухмыляясь. – А вы такой складный экземпляр… То есть не могу найти тут магазин или палатку. Одолжите закурить!

Иностранец понял его слова и протянул коробку сигарет.

Нитов хотел взять пару, но вспомнил, что вот уже полгода требует от себя поступать, как Жора-Ермак – никогда ничего не просить.

«Умрет, а второй раз никогда не попросит, – говорили о Жоре-Ермаке. – Особенный человек. Только потребует».

Нитов выкурил заграничную сигарету в два вдоха.

Она не принесла ему облегчения. Однако он выдержал форму – не попросил дважды.

Добравшись до улицы Кирова, Нитов остановился перед витриной бакалейного магазина. В левом углу работал буфет. Там тонко нарезали любительскую колбасу и наливали водку в маленькие стограммовые стаканчики.

«Если Штукин жив и дает деньги, зайду сюда, – подумал Нитов. – Закажу водки и любительской. Если подают сосиски, закажу две порции с горчицей. Куплю самых дорогих папирос».

Он вошел во двор, надеясь на удачу.

Две старухи, закутанные в шали, сидящие на темной, грубой лавке, даже не взглянули на него.

Нитов подумал, что они ненавидят нынешнюю жизнь, потому что помнят другую, при императоре. Маленькими, они с поклоном принимали подарки от родителей – князей или графов. Их любили и баловали. У их были няни и прислуга. Теперь они сидят совершенно неподвижно в убогом весеннем дворе и не желают даже глядеть на прохожих.

Нитов не стал спрашивать про Штукина у старух, а вошел в подъезд и поднялся на второй этаж. Позвонил три раза.

За дверью спросили: «Чего надо?» И добавили: «Никого не жду. Уходите, не беспокойте инвалида! Все равно не открою».

– Это я – Нитов. Ехал мимо и думал: а не выпить ли мне коньяку с королем эфиопским Штукиным? Ведь у меня сегодня день рождения. Открой, дед. Промочим горло, закусим. Да я дальше поеду.

Ему тотчас открыли.

– Это ты, Федя? – спросил грузный, но аккуратный старик в вязаной шапочке. – Как ты обо мне вспомнил? Проходи, сокол. Рад приятной встрече.

В комнате Штукина все было по-прежнему. На кожаном диване дремал кот. В углу – кресло-качалка. На столе – самовар. Портрет Штукина, огромных размеров, написанный сорок лет назад, был словно вторым жильцом. Упитанный, тщательно причесанный человек в пальто с английским воротником и в светлых перчатках, облокотившись на рояль, нахально смотрел прямо в глаза.

«Сытая, довольная рожа», – подумал Нитов, глядя на портрет.

– Чего ждешь, Феденька? Наливай! – сказал Штукин.

– Свертки и кульки на улице, в такси, – сказал Нитов. – Я же не знал, что ты еще жив. Сейчас пойду, принесу. Но сначала два слова о деле.

– Ах, я верблюд! Два горба, а мозгов ни в одном нету! Про день рождения тоже выдумал?

– К чему эта суета, Аристарх? Через минуту будем пить и звенеть, как две цыганские гитары. Зачем эти дерганья? Лучше послушай, что я скажу. Есть великолепное дело, такое удивительно красивое, как весна. И какое верное! А ведь ты меня знаешь: если я говорю, то каждое мое слово весит, как волжский пароход с пассажирами. Нужно только немного подняться. Беру помощника, а он чист, как молодой лист – в смысле денежных знаков. Нет ни одной монеты. А мне нужен инструмент и прочее. Куда же заглянуть, как не к тебе?

Штукин равнодушно выслушал эту речь.

– Зря пришел, Федя, – сказал он. – Нынче время такое, что я никакого подъема не оказываю. Перспективы слишком туманные. Поэтому никому – ничего. Такое у меня теперь расписание. Извини, сокол, иди себе, куда шел.

– Я всегда знал, с кем имею дело, – сказал Нитов. – Ты, Аристарх, не человек, а цунами. Такую волну гонишь – всем захлебнуться. Но я-то знаю, чего твое сердце просит. От меня не скроешь.

– Напиши эти стихи на заборе, Федя, а мне наплевать. Мое дело – пить настойки, читать газеты. Слушать сообщения правительства. А про то, чего мое сердце просит, ты знать не можешь.

– Могу, дед. Сердце твое денежки любит, твердые советские рубли. И я тебе говорю: будет прибыль. Я тебе в твой самый большой карман насыплю. Обрадуешься!

Штукин смотрел в окно и молчал.

– Я много не спрашиваю, – сказал Нитов. – Две тысячи на мелкие расходы.

– Лечись, Федя, курортными водами. Я таких денег давно не держу. Когда объявили амнистию, в городе словно все карусели сломались – всюду появились обиженные ребятишки. Кто с ножом, кто с наганом. Злые, как крабы. Их горстями гребут, а они все прибывают. Ко мне уже пятеро приходили. Это на той неделе. А на этой – трое. Теперь ты пришел. И тоже говоришь про верное дело!

Стуча деревянной ногой, Штукин подошел к двери и распахнул ее.

– Ищи удачу в другом месте, Федя, а мне пора ставить горчичники.

– Положи тысячу.

– Нет.

– Пятьсот.

– Что? Мне послышалось? Ты сказал: пятьсот? Это же два раза пообедать!

Нитов пожалел, что позволил себе спросить так мало.

Он стал думать, как выкрутиться.

– Пойми, старик, мое положение. Что я скажу, когда меня спросят? Штукин Федю Нитова не признал! Вот история! Штукин Федю Нитова принял за гаврика! Что обо мне подумают? А о тебе что подумают? Если бы я знал, что ты скурвился, промчался бы мимо на своей лихой тройке.

Улыбаясь, Штукин закрыл дверь.

Деревянная нога снова застучала по полу.

Приняв грузное тело, заскрипел кожаный диван.

– Я не скурвился, Феденька. Ты слюной брызгай на правительство. Это оно затеяло амнистию – подарок уголовному элементу. А что получилось? В городе сейчас ваших больше, чем пионеров. И все ищут дело. А откуда же они его возьмут, если все уже давно схвачено? Нет, ты мне скажи. Ответь, сокол.

– Мне до остальных нет печали.

– Нету хорошего дела.

– Есть, Аристарх.

– Нету, нету.

– Мануфактура. Бостон, венгерский плюш, драп. Роскошные слова! Столичные пижоны их во сне повторяют.

Штукин перестал теребить ухо.

– Это красиво, Федя, но это – звуки. Ваши ребята столицу через сито просеяли. Не верю, что есть такое дело.