Захар Серебров – Федор Нитов (страница 4)

– Это потому, что ты скурвился. Но смотри! Тебе еще жить. Ведь не завтра ты помрешь, верно? Скоро о тебе обратная слава пойдет. Скажут: «Был Штукин, король эфиопский, а теперь пустое место!»

– Не груби, Феденька.

– Какое падение нравов!

– Мальчик разозлился. Не злись, Федя.

– Курва. Что скажет Жора-Ермак, когда узнает? Это, скажет, жалкая комедия.

– Жоре хорошо. Он курит дорогой табак. Носит новенькие перчатки. Дамы ему вышивают вензеля. К нему приходят только красивые сны, а ко мне – ваши ребята, да все нервные.

– Грустный конец, Аристарх. Был человек, а стал курва. Прощай и писем не пиши. Ты почти рассеялся в моих воспоминаниях.

Нитов знал, что и теперь нужно немного помедлить – не больше минуты.

Для этого он поставил ногу на стул и перевязал шнурок ботинка.

Штукин, глядя на это, усмехнулся.

– Не лепи, Федя. Я сам был когда-то артистическая натура. Иди в пивную возле прудов и жди там. Но только учти: процент не тот, что раньше. Даю две тысячи, а принесешь три с половиной.

– Это фраерский процент. Ты давай человеческий, в цвет.

– Время такое настало, Федя. Так было и сразу после войны, помнишь? Трудно было, очень трудно. Мне тогда часто снились неприятные сцены. И теперь снятся.

– Я не в пивную пойду, а в буфет в бакалейном, – сказал Нитов.

– Нет, иди в пивную.

Нитов молча вышел.

Войдя в пивную, он сейчас же заметил знакомые лица.

Злые и внимательные глаза кинулись разглядывать его через весь зал и сквозь ватные клубы дыма. Они оценивали и сравнивали. При этом знакомые улыбались.

Нитов вернулся на улицу и пошел навстречу Штукину.

– Что, Феденька? Неужели мест нет? – просил Штукин.

Он показывал тростью куда-то вперед.

– Там Коля Лихач и еще кое-кто, – ответил Нитов. – Они сразу нарисуют себе всю подлинную картину. Давай здесь разбежимся.

Штукин сунул Нитову бумажный сверток.

– А как же выпить за день рождения, сокол?

– Ты мне испортил настроение, – сказал Нитов. – Завтра пришлю. Выпьешь за мое здоровье.

– Пришли коньяку, как обещал, а не водки.

Нитов зашагал прочь.

Он трогал в кармане сверток с деньгами и воображал, как закурит хорошую и крепкую папиросу. В буфете закажет пива и водки. Сосисок с горошком. Если будет холодец с хреном, закажет и холодца.

В буфете было немноголюдно. Ни одного знакомого. Нитову это понравилось. Двое военных пили пиво. Нитов купил пива, сосисок и коробку папирос. Буфетчица подала ему тарелку с хлебом.

Он выпил кружку до дна и закурил.

Приятно закружилась голова.

Он купил водки, любительской колбасы, спросил горчицы. Еда исчезала так быстро, словно это снег таял на солнце.

Облокотившись на стол, Нитов закурил третью папиросу.

«Как поднимусь – найду красивую бабу, хозяйку сердца, – думал вор. – Буду лежать на ее диване и читать газеты. Пойду с ней в ресторан. Закажу осетрины, икры, шампанского, шоколадных эклеров, мороженого, какао. Куплю корзину роз. Шик – он как северное сияние – оглушает на месте. Сошью себе пальто, как у того иностранца в шляпе. Только бы дело было верное!»

Нитову захотелось как можно скорее заняться квартирой Тараса Бурыса.

Он стал думать о первых шагах.

Сначала он наймет молодого, начинающего вора следить за Бурысом и выяснит, когда тот выходит из дома и когда возвращается, и что вносят в дом и выносят.

Затем найдет помощника, опытного налетчика.

Нитов купил еще водки, выпил и улыбнулся, припомнив выражение: «Человеку нельзя без мечты».

Он любил свою мечту и ему нравилось думать, что пусть он хотя и медленно, но двигается в ее направлении.

Он мечтает стать аристократом преступного мира, медвежатником, взломщиком сейфов. Эти люди никогда не суетятся. Они холодны и невозмутимы. Ни объяснений, ни оправданий. Этого они просто не умеют.

Каждый из них всегда элегантно одет и «только что от портного». Их почитают даже милицейские чины: с гордостью рассказывают молодому поколению о своем «аристократическом» знакомстве.

В тюремных стенах эти люди пожинают еще большую славу. Каждое мгновение – им уважение.

«Как только поднимусь, брошу налеты и начну изучать сейфы», – сказал себе Нитов.

После этих приятных мыслей он подумал о ночлеге.

Теперь, когда у него есть деньги, он отправится на Шаболовку. Там живет Паклинский-Дулич по прозвищу Пакля, скупщик краденого. За четыреста рублей он устроит к своей сестре Агафье, торговке.

Агафья зажарит яичницу, принесет прохладного пива, подаст блинов с маслом. Так было в прошлый раз. Красиво.

Нитов вышел на улицу и снова обрадовался весне.

…Очутившись у дома Пакли, он стал глядеть по сторонам. Улица, пустынная и унылая, нисколько не изменилась: повсюду по-прежнему невысокие темные строения, в один и два этажа.

Неожиданно из паклинкской двери появился знакомый. Это был Шпунс, карлик, маленький, тонкий человечек с пухлым и недовольным лицом.

– И ты здесь? – спросил Нитов.

– А что, Федя, здороваться необязательно? Я тебе что, гаврик? Или ты так поднялся, что не дотянуться?

– Приятная встреча, – сказал Нитов. – А я слышал, ты на Печоре – гнешь свою десятку.

– Амнистия, – сказал Шпунс. – Иначе и твоя десятка была бы при тебе.

Нитову не хотелось стоять на улице и разговаривать с налетчиком. Если бы это был аристократ, медвежатник, он простоял бы здесь сколько угодно. Но Шпунс был обыкновенный вор.

– Послушай совета, Нитов, не иди туда, – сказал вдруг Шпунс. – Там наших, как клопов под рейкой. Дышать нечем. Пятеро на одной лавке сидят. Я сам в углу сплю. Ужас.

Нитов поразился услышанному.

Он держал в памяти адрес Пакли, как название порядочной гостиницы.

– А кто там? – спросил Нитов. – Что за люди?

– Все смешалось, Федя. Там и скокари, и щипачи, и фармазоны. Вавилон! Никогда такого не было.

– Мало ли у Феди Нитова хороших мест в столице! Через час буду лежать на бархатном диване, кушать бисквит и слушать канареек.

– Многие сейчас живут воспоминаниями. Одни идут к Глуше и страшно удивляются, когда она их заворачивает. Другие прут к Штукину и тоже психуют. И ни те, ни другие не понимают, что амнистия пришла не только за их душами.

Шпунс сердито сжимал и разжимал детские кулачки.

– В городе тесно, как в сортире! – выкрикнул он. – Приличному вору не повернуться. Как быть, я тебя спрашиваю?

– Нервный ты стал, Шпунс, после Печоры.