у него у комнаты так пусто.
Даже и страшна стена другая
своей голостью и белизною.
И Алёша, сидя он страдает,
повисая книзу головою.
«Едучи по некоему троллейбусному пути…»
Едучи по некоему троллейбусному пути, сидя на сиденье, увидал рядом рукав синего пальто. Рукав был весь истёртый до самой структуры — плетёнки ткани и ещё угольничек выдранный подшит чёрными нитками. Рукав принадлежал женщине, девушке, худой и бедной.
Я ехал, у меня было больничное состояние моей психики и, кроме того, я приехал уж три дня в родной город, где провёл множество лет жизни и детства, и юность, и уже некоторые зрелые годы. Это также усугубляло мои дела. Но не умел я образовать слов для той любви, которую я имел, и которой теперь нет.
«Надевая шляпу или туфли…»
Надевая шляпу или туфли,
вспоминаю прежние года
Вкруг меня ложатся полутени
начинает говорить вода.
В зеркало вы видите мужчину
с тонким отвратительным лицом.
Седьмая тетрадь
«Я помню дни прекрасные природы…»
Я помню дни прекрасные природы
Расчесанные бледные виски
и вишни выдающиеся своды
над молодым полотнищем реки.
Нас группа всех была и мы гуляли
но только локти нас двоих дрожали…
С холма были видны леса обрезанные
и там ходили огоньки нам неизвестные.
«Зимним сном и страшным, юным…»
Зимним сном и страшным, юным
запорошены мои сердца
У деревьев дальних на руках
лёг лежит загадочнейший месяц.
Близь и даль имеют один цвет
От следов людей чернеют ямы
По тяжёлой лестнице в Москву
не взойти сегодня, как бывало.
И мундира я не заслужил
Только понял я, что у провинций
на их старой синей их коре
снег и лёд покоятся с тревогой.
Вот войдёшь ты в неизменный дом
с неумелым старым же ковром
и тебя там жирный ждёт обед
Как всегда висит там твой портрет
Это дело нудное — сидеть
за послеобеденным столом
И в окно тягчайше глядеть
Всё растаявшее сверху взялось льдом.
Всё растаявши тихонько трещит
Сколько грусти в этих поколеньях
В первом, в третьем, что ещё лежит
ползает ужасно на коленях.
Мне бы старый гвоздь достать
Процарапаю тогда на стенке
Ничего я не хочу видать
Этой степи, дома, переменки.
«Вот были ласковые дни…»
Вот были ласковые дни
метра́ воды тогда шумели
и пожилой старик студент
сидел на пахнущей постели.
Его залосненных одёж
густое солнце освещало
он гладил взглядом на столе
где в склянке верба процветала.
По грязной молодой Москве
катались странные трамваи 
