Прижимая весь день себя к зрению
Дома у тебя дивная дочь
Приближающаяся к таинственному растению.
«Как снега Миронову поднадоели…»
Как снега Миронову поднадоели
не рабочему и не служителю
тающий их вид и серый словно
в печку проникающий рассвет
Уж снега Миронов продырявил
тонкими немощными ногами
В выросшем забитом всём костюме
и в кармане хлеба был кусок
У Миронова пустые плечи
клок волос берётся из-под шляпы
Залоснившись в жизни этой очень
он пошёл к старинным берегам
неправдоподобные растенья
привлекают зренье кто плетётся
кто улёгся ночевать на землю
то немного овевает ночь…
Извиваясь сонной на кровати
там сзади́ любовница осталась
и лежит — жена двух лет упорных
и несчастных в мире отношений
Порываясь, он забыл об этом
А теперь несчастному на фоне
снега и земли почти раздетой
ему кажется она при вздохе
и тогда жалея, он проникся
неким нежным ласковым оттенком
и оттенок закричал, сжимаясь:
Возвернись, Миронов, возвернися
и уже тогда поворотивши
он до ночи приплелся до дома
и лежит его большая баба
по кровати стелясь несравненна.
«Утекло у жизни многих нас…»
Утекло у жизни многих нас
сколько украинских их степей и вишен
Но чего не вспомнит старый глаз
юный ум — чего он не забросит
Вот и полем гречки занозил
я когда-то ум свой и неловкий
Десять или боле лет прошло
Поле гречки — взяло расцвело
и по нему одинокий человек
как фигура молодого пешехода
как светало через поле шёл
как смеркалось — в лес его свернуло
Тонкими кусочками блестя
началась гроза — виднелись даже листья,
но его видать было нельзя
Верно, он навечно углубился…
«Открыл я штору вечером рукой…»
Открыл я штору вечером рукой
Дома людей в свету стояли
А между них виднелся лес ночной
и там, наверно, мыши пробегали.
Других, я думаю, там не было зверей
но тыщу раз прославленные мыши
я думаю, ходили меж стеблей
шурша собой и белым закрываясь.
«о холодном дожде по плащу…»
о холодном дожде по плащу
наступающей гордой весной 
