больших грудей и с губ течёт вода
А что у ней в тот жёлтый свет случалось
и позже за её за тридцать лет
кого ей принимать в себя досталось
но спит она. и мне покоя нет.
«Сумерки белые платья содрали…»
Сумерки белые платья содрали
с девочек, которым едва лишь исполнилось десять
или тринадцать, которых ждали
дядя один и дядя другой, надеясь
тонко и нежно они обходили их
вместе встречаясь, даря им конфеты
вместе купаясь, сажали на плечи их
плавать учили, держа их руками
Девочки к дядям тянулись всегда
они боролись с ними на травке
Девочек дяди принимали всегда
чуть ли не голые иль в безрукавке
этим весь тон задавался игре
ласково гладили дядины плечи
ты потолстела, Маринка, уже
дядя на ушко на белое шепчет
и у Маринки он пробует грудь
так, что Маринка вся замирает
Дядя ей шепчет: «Ну, дай мне взглянуть,
как у тебя твоё всё расцветает».
То же с другой за стенкой с другой
Дяди их голых и гладят, и тискают
они их целуют в задний проход
Девочки тихонько, как свинки, повизгивают.
Цветы лишь глядят у дядей с подоконников
как на постелях идёт игра
и как движения девочек и их поклонников
ими же наблюдаются пятнистые в зеркала.
«по разным я делам жил разно…»
по разным я делам жил разно
случалось мне бывать в таком,
что место будто бы приснилось,
так это кажется потом
и щели сквозь глухие шторы
на спящего упавши лоб
такие тонкие бывали,
что ничего не освещали
понять, где есть я, чтоб
иль эти все ковры мой вымысл
и перенёсся в летний день
в такой мой уголок ума,
где старые предметы, тьма.
Устало пахнет нафталином
Упал на кресло длинный шнур
А на столе был только пир
Куда он делся.
«по тем любимым уголкам…»
по тем любимым уголкам
душа метается ночами
где было странно нам
где были чувствованья с нами
и там она дряхла уже
находит всё в расцвете силы
и там малыш один лежит
на кладбище под вишней, милый
и лепестки на него все
ложатся вишнёвые плотно
ползёт пчела по их спине
свободно, чисто и щекотно… 
