Захар Левин – Проклятие двух семей (страница 6)

– Что ты чувствуешь? – Мелодичным шепотом спросила она.

– Будто что-то привычное стало совсем иным. Совсем не таким, как раньше. – Ответил он, не отводя взгляд от заката.

– Как ты переносишь его смерть? – С ноткой горечи во взгляде продолжила Агнесса.

– Мне кажется, я пока еще не понял, что произошло. Будто часть меня просто отсоединилась от меня. – Он прищурил глаза, пытаясь вдуматься в самого себя.

Она положила голову обратно на его плечо.

– Мой отец винит себя в его смерти.

Николас еле заметно усмехнулся, спрятав эту эмоцию под непоколебимой холодностью.

– Знаешь, в такие моменты осознаешь, что эта жизнь до боли скоротечна и лучше ловить каждый ее момент, – произнося это, она пыталась угнаться взглядом за потоком реки.

– А я каждый момент трачу на то, чтобы понять, что за чувство меня одолевает.

– И какое же оно? – она снова быстро подняла взгляд на него.

– Будто я что-то упустил, что-то не сделал, но не могу понять, что… – Отвечал он, и голос его звучал отстраненно, будто он отвечал не ей, а собственным мыслям.

В ее взгляде застыл безмолвный вопрос.

– Не знаю… – после короткого молчания обронил он и опустил взгляд на колени.

Она провела пальцами по его волосам, поправив прическу. Проявляя очаровательную способность смягчать серьезность своих слов, она произнесла:

– Боль утраты не бесконечна, просто проживи ее.

Он ничего не ответил, лишь отвел взгляд в сторону. Ветер становился холоднее, гоняя по воздуху запах речной воды. Они просидели молча примерно полчаса, оставшиеся до темноты. Агнесса неотрывно смотрела на постепенно скрывающий за горой солнечный диск, Николас бегал взглядом по сторонам. Уловив легкую дрожь ее тела, он снял с себя безрукавную накидку из овечьей шерсти и накинул на ее белые плечи. Их силуэты на фоне красно-желтого неба спустились с камня на землю и неторопливо направились обратно в деревню через поля.

Эдвин оттянул кусты и пропустил Эвелин вперед, они пришли к тому самому берегу, где впервые увиделись. Он впервые обратил внимание на корзинку в ее руке и постыдился того, что не помог девушке нести эту тяжелую, доверху набитую кладь. Когда закатное зарево обрисовывало горизонт алым светом, воздух наполнился прохладной сыростью. Казалось, жабы соревновались, кто из них квакнет громче. Зеркальная гладь воды, местами усыпанная желтыми листьями, была непоколебима, как расплавленная сталь в ожидании перевоплощения в новую форму выплавки. Эдвин украдкой любовался девушкой, рискуя заработать косоглазие. Он всякий раз отводил взгляд, когда она поворачивалась в его сторону. Где-то на том берегу прозвучал выкрик неизвестной птицы, после которого парень заговорил.

– Однажды он выпорол меня за кражу только потому, что меня заметили, хотя сам же меня этому и научил.

Эвелин положила свою головку на колено, чуть улыбнувшись, и эта улыбка заменила стон понимания. Она ответила, не выдавая ни лицом, ни голосом никаких чувств:

– Есть на свете истина, которая познается через страдания.

Эдвин оттянул воротник рубахи, под которым остался шрам, походящий на толстого червя, паразитирующего под кожей. Эвелин пугливо смутилась, будто он скрытно из кармана показал ей пистолет. Ей потребовалась примерно минута на расщепление этого чувства, после чего она спросила:

– Как ты думаешь, есть ли поистине счастливый человек? Ну вот хотя бы в этой деревне?

«И это я!» – прозвучало в его мыслях.

– Не знаю, наверное, есть. – Произнес он вслух.

Такое разногласие в его сознании погрузило его в мертвенный туман бессмысленности, который был рассеян ее словами:

– Кажется, мне пора, а то придется гореть в аду за такие поздние прогулки. – Она выделила последние слова таким тоном, каким дети, дразнясь, повторяют слова, вызывающие у них насмешку.

Эдвин взял ее корзину и оттянул ветки куста, пропуская Эвелин вперед. Он окинул взглядом берег и реку, безмолвно прощаясь и благодаря это место за возможность провести время рядом с ней. Они разошлись по разным сторонам в пустом сумраке главной улицы, где уже не было ни единой души.

Эдвин свободным шагом направлялся к дому. Мальчишеские мечтания заполняли его мысли, и на его лице иной раз проступала улыбка, переходящая в смех. За улыбкой следовал пристыженный ступор, будто ему кто-то резко возразил о том, что он слишком размечтался. Он оторвал кончик длинной травинки и нервно теребил его пальцами. Шаги его замедлились, когда сквозь сумрак он разглядел знакомую фигуру. Эта фигура запрокинула голову с бурдюком в зубах и после глотка сдавленно выдохнула с паром изо рта. Обычно к этому времени отец спал, сотрясая дом мощным пьяным храпом. Эдвин на долю секунды остановился, не сводя с него взгляда. Отец зажег подсвечник, и его обвисшее лицо наполовину осветилось красным светом. На этой части его физиономии появился очередной фингал.

– Чего замер!? – Прохрипел он.

Эдвин неуверенным шагом направился к дому. Отец, покачиваясь, встал. Они встретились лицом к лицу на веранде.

– Тебе орехи грызть, а мне отвечать за это? – Он медленно указал пальцем на почерневший глаз.

Эдвина покоробило.

– Отвечай!

Эдвин почувствовал спиртовой запах и капли противной слюны. Отец резким взмахом левой руки схватил его за затылок. Юноша ловко выгнул крепкую шею, высвободив голову из захвата. Отец выражением лица озвучил фразу: «Я тебе сейчас все зубы пересчитаю». Сын выдержал этот взгляд, продемонстрировав ему холодное безразличие. Он смотрел исподлобья на ненавистное ему лицо. Грязную морду ничтожного уличного пса, тявкающего, поджав хвост, но никак не мог понять природу страха перед ним. Этот страх был внутри него, он был меньше него, но гораздо сильнее. Его верхняя губа затряслась от осознания своей ничтожности перед этим ублюдком, и именно этот парадокс его пугал больше всего. Никакое физическое насилие его не страшило. Более того, он был до крайности уверен в том, что вцепись он хоть прямо сейчас в эту обвисшую морщинистую глотку, то через нее больше никогда не пройдет ни капли вина, если вдруг не придется вливать его в труп. Нужно было заступиться за что-то маленькое, порождающее внутри него страх, но управиться с этими чувствами он пока еще не умел. Отец схватил его за воротник, оголив старый шрам.

– Мало я тебя порол!?

Он потащил сына к дверям, Эдвин уперся руками в его лапу и вынырнул из рубашки. Его хрупкий белый торс с поджатыми плечами показался отцу нелепым и даже противным. Он швырнул рубашку в сторону и взял со стола кочергу, заранее подготовленную. Эдвин не смог справиться с наплывом чувств и затрясся всем телом. Он со стыдом повиновался его действиям и спустя секунду ощутил металлические удары на своей спине. В последующие две минуты мучились оба. Оба корчились от физической боли, несмотря на то, что акт насильственного воспитания проводился в отношении одного. Редклифф, остановись он хоть на секунду и трезво взгляни внутрь себя, пришел бы в ужас от силы удара той кочерги, которая заставляет его это делать. Этот гнев, направляемый этиловым спиртом не в то русло, передавался в его роду уже несколько поколений, но ни у одного из мужчин в их семье так и не нашлось смелости заглянуть в эту бездну. Все шли простым и проверенным путем, ломая своих детей, по образу и подобию своей никчемной и пустой души отвергнутого ребенка. Эдвин выдержал розги с выражением лица раба, осознающего безысходность своего положения. После железного звона кочерги, упавшей возле его ног, он вдохнул немного воздуха, как порцию обезболивающего, и сдержал все рыдания, толкающиеся комом в его горле. Отец тяжелыми шагами удалился в дом, Эдвин остался сидеть на полу веранды возле стола. Огонек свечи изредка покачивался, бросая тень от его головы из стороны в сторону.

***

Чередовались дни, а за ними недели, проведенные на том берегу. Эдвин позволял себе прикасаться к пряди ее волос, заправляя ее за ухо. Мальчишеский благоговейный трепет каждый раз заставлял его руку дрожать. Реальность становилась для них осязаемой и пригодной для существования. Это сладостное бегство из родительского дома в свободный от порицания мир, имело постыдную цель наркомана, жаждущего всплеска эндорфина. После таких инъекций чрезмерно набожная мать или до низости безбожный отец переносились как легкий симптом без продолжительной хандры.

Октябрь подходил к концу. В последний его день жители, вытирая пот со лба, заканчивали уборку урожая и готовились праздновать окончание сельскохозяйственного года. В ночь на первое ноября в поселении было шумно, жгли огромный костер, вокруг которого кружились танцы. Молодежь веселилась под виртуозные звуки скрипки, а те, что постарше, сидели подле и незаметно пританцовывали ногами. Редклифф бродил в толпе в поисках выгоды, его фигура изворотливого жулика сновала по всей главной площади. Наконец-таки он нашел, с кем, а самое главное – за чей счет залить за шиворот. Ему на глаза попался Норман, здешний сыровар, наружность которого еще не совсем, но уже почти имела сходства с внешностью Редклиффа. Он заприметил сначала бутылку у него в руке, а потом его самого. Стоит заметить, что они были даже не знакомы, чем Редклифф и воспользовался. Включив свою подхалимскую наигранную услужливость с манерами вышколенного лакея, он многозначно положил правую руку на их рукопожатие, пытаясь достигнуть вершины дружеского доверия.