Захар Левин – Проклятие двух семей (страница 5)

– Какого черта, – прохрипел Редклифф, вваливаясь в дом, – Эдвин! Я же велел тебе смазать петли. Скрипят как в бесхозном сарае!

Эдвин что-то еле слышно пробормотал.

– Хватит огрызаться! Масло на чердаке! – загавкал Редклифф.

Эдвин торопливо выскочил из дома и хлопнул дверью.

– Никчемный балбес! – Прозвучало ему вслед.

Редклифф развалился на скамейке у входа, стаскивая свои рваные грязные сапоги.

– Этот негодяй Вернон, – одышка овладела им на несколько секунд, – этот недоумок обрюхатил свою женушку и теперь держится за каждый ломоть хлеба!

– Он отказал тебе!? – В чрезвычайном удивлении возмутилась жена, будто у Вернона не было повода для этого.

– Клэр, чем здесь так воняет?

Клэр недоумевающе пожала плечами. Запах поднялся от снятых сапог.

***

Эдвин всегда покидал дом щегольской походкой дворового хулигана, его движения пронизывала свобода. На самой широкой улице шумела ярмарка. Ряды прилавков были заполнены деликатесами, овощами, свежей рыбой, медом и целебными травами. Эдвин с ловкостью бывалого воришки сдернул чесночный батон с одного из прилавков. С нагловатым самодовольствием он принялся его уплетать, ловко проскакивая между суетящихся людей. Между двух предпоследних прилавков он резко свернул налево, там он запнулся об курицу и обронил батон. В него полетели перья вперемешку с кудахтаньем, потный бородатый торговец осыпал его непечатной бранью и пнул курицу обратно в загон. Эдвин продолжал шнырять между рядов, набивая карманы орехами и сухофруктами. За очередным поворотом он с ловкостью кота, крадущего еду с хозяйского стола, свистнул яблоко из ящика, пока торговец был занят покупателем. Парень с аппетитом откусил сразу треть яблока и услышал мягкий и тонкий голосок за своей спиной.

– Кажется, ты забыл заплатить за него.

Эдвин застыл в ступоре с открытым ртом, набитым яблоком.

– Это же ты, ты с той реки. – Проронил он, когда оглянулся.

За ним стояла Эвелин. Ее русые волосы лоснились, переплетаясь с веревочками чепца. Она поправила левую прядь, закрывавшую один глаз. Взгляд этих зеленых глаз был игривый и обезоруживающий, словно она намекала на что-то. Аккуратный маленький носик по весне покрывался рыжими пятнами, а сейчас был естественного телесного цвета. Губки были светло-розового оттенка, их форма создавала впечатление, будто она всегда что-то хочет сказать. Немножко широковатые щеки плохо сочетались с маленьким носиком, но это не бросалось в глаза как явный недостаток. Он окинул взглядом ее шерстяную тунику и белую юбку, заострив внимание на ноге с браслетом из разноцветных бус на шерстяной нитке. Она поджала губки, будто обиженный ребенок, лишенный конфет за проказы. Он смотрел в ее розовое круглое лицо, и его взгляд был прерван ее ладонью. Лихая пощечина ее гладкой и мягкой руки была ему даже приятна, но он все-таки нашел в себе горсть возмущения и выразил ее словами:

– За что!?

– За то, что подглядывал! – Выпалила она.

Эдвин, немного замешавшись, обронил еле слышимое извинение и добавил:

– Хочешь яблоко?

Он протянул ей огрызок и в эту же секунду сконфузился от глупости своего поступка. Заторопившись его исправить, он не нашел ничего более подходящего, как вымолвить:

– Сейчас я возьму тебе другое.

С губ Эвелин слетел придавленный девичий смешок, и она добавила:

– Я не ем краденые яблоки.

– Может быть, тогда, – начал он, доставая награбленное из карманов, – сушеный инжир?

– Зачем ты столько крадешь? Ты из бедной семьи, что ли? – Эвелин хитренько наморщила носик в гримасе легкого упрека.

Эдвин опустил взгляд, не понимая, что ответить. Отрицание и согласие были уместны одновременно.

– Тогда я тебя угощу, идем!

Эдвин, переполненный стыдом, потащился следом за ней.

– Как тебя зовут? – Спросила она.

Он, будто вор на допросе, желающий избежать наказания, нехотя произнес свое имя.

– А меня – Эвелин. – Ответила она, выбирая томаты.

Созвучие их имен отразилось на лице Эдвина удивлением, будто он обнаружил гороховый стручок на виноградном кусте. Она шла между рядов подобно хозяйке этой ярмарки. С утонченным пристрастием относясь к выбору самых лучших и свежих овощей и фруктов. Эдвин настолько привык незаметно и быстро похищать эти товары, что ее методичность действий возле прилавка вызывала в нем вопросительное удивление. Она казалась чем-то категорически противоположным его естеству. Эдвин чувствовал манящую особенность этой противоположности, как первооткрыватель испытывает тягу к неизведанному.

– Кто твои родители? – Спросила она, пытаясь поймать его опущенный в ноги взгляд.

– Мы живем на окраине, моего отца здесь каждая собака знает.

На ее лице отразился вопрос, который она хотела начать словами: «Тот самый пьяница?»

– Да. – Ответил он на ее безмолвную догадку.

– Он приходил к нам, – сочувственным тоном начала она, – мой отец отказал ему в помощи.

– Это вы в прошлый год одолжили нам еду? – Виновато обронил он.

– Одолжили бы и в этом, но моя мать беременна, и отец посчитал…

Он не дал ей договорить, взяв ее за руку, будто этот жест был вершиной благодарности, которую он мог себе позволить. Прикосновение их рук продлилось на миг дольше, чем того требовали приличия. Эвелин смущенно вытянула ладошку из его рук и пошла дальше мимо прилавка.

– Передай своему отцу извинения от меня.

– За что ты извиняешься? – Резко спросила она.

– За попрошайничество моего отца.

– Но ты не выбирал себе родителей и не должен испытывать вину за них! – Произнесла она тоном заботливого учителя, насаждающего в умы юных учеников очередную теорему.

Эдвин решительно не понял эту теорему и погрузился в размышление о том, каково это – не испытывать чувства вины.

– Порой мне кажется, – продолжила она, и Эдвин бросил свои размышления, переведя взгляд на ее вдумчивое лицо, – что я тоже испытываю это чувство. Моя мать отдала бы жизнь, если бы ей пригрозили отобрать у нее Библию, а я совсем не такая. Я не хочу ее читать и следовать выдуманным кем-то правилам.

– Это как если бы меня заставляли хлебать отцовское вино в знак признательности ему. – пробормотал Эдвин, будто роняя слова себе в ноги.

Она смотрела на него непонимающим взглядом. В этих словах она услышала что-то, что не сразу усвоилось ее разумом, но взгляд ее изменился. Этот взгляд отбросил наложенное ею клише щеголеватого воришки и начал распознавать в нем что-то недоступное всему миру, спрятанное в его карих глазах.

– Это точно, – медленно и с ноткой зависти произнесла она, будто он слишком быстро разгадал загадку, над которой она очень долго размышляла.

– Мне кажется, – подхватил он, наконец разломав скорлупу грецкого ореха, – люди не могут жить без зависимости от чего-то. Это путь слепой овцы, избранный моей матерью.

Она смотрела ему в лицо, и в ответ на вопрос в ее взгляде он добавил:

– Я не знаю, можно ли быть одурманенным чужой глупостью так же, как вином. Я не понимаю, как можно игнорировать очевидное, будто ты сам слеп, как от хмеля. Она видит в нем великомученика, а я – тупого осла…

Он оборвал свою речь и потрясенно умолк, осознав, что не хотел этого говорить. Она смотрела на него, словно следя за ходом его мысли. Они уже не замечали суеты вокруг, Эвелин изредка убирала неподатливую прядь волос, закрывающую ее левый глаз. За их спинами послышалось:

– Эй! Эдвин, верни орехи!

Из ярмарочной толпы неловкими короткими шагами выбежал пузатый, с курчавыми волосами торговец.

– Вы со своим папашей уже довольно меня обнесли, вернись!

Эвелин прикрыла рот ладонью, подавив игривый смешок. Эдвин подхватил ее под руку, и они побежали прочь через лес.

***

Агнесса бежала навстречу солнцу по полю в высокой высохшей траве. Ее белое платье цеплялось за кончики травинок и вздымалось в воздухе, подобно ее волосам. Пытаясь догнать закат, она игриво смеялась. Улыбка на ее лице искрилась детской беззаботностью. Ее не волновали происшествия в деревне, она на миг даже забыла о гибели отца своего любимого Николаса. Он торопливым шагом пытался поспеть за ней. Его медные волосы осветило ярко-рыжим светом закатного солнца, теплый ветер топорщил их в стороны. Парню хотелось заразиться беззаботностью его возлюбленной, но что-то горестное сдерживало этот детский порыв. Он простил этому ангелу отсутствие сочувствия его утрате и по-отечески позволил ребенку быть счастливым, не взирая на горести. Они часто ходили на западную часть равнины, где поле резко заканчивалась десятиярдовым обрывом вниз. Утес был усыпан камнями, а внизу кипящим потоком неслась река. Солнечный диск закатывался за скалистые горы на горизонте, за этим можно было наблюдать, расположившись на огромном валуне. Дыхание Агнессы сбивалось всякий раз, словно она была здесь впервые. Прохладная сырость поднималась от реки, вызывая мурашки по коже.

Они взобрались на огромный камень и сели рядом. Агнесса свесила ножки, расправив по ним платье. Она несколько минут воодушевленно любовалась закатом, после чего склонила голову на плечо Николаса. Он был немного хмур, но какая-то его часть растаяла в эту секунду, и он приложил свою щеку к ее темени. Ее пляшущие по ветру волосы щекотали его лицо. На сердце застыло что-то ледяное и твердое, не давая ему погружаться в момент. Ему хотелось отдаться чувствам так же легко, как это делала Агнесса, но выходило лишь деланное подыгрывание, подобно вовлеченному ребенком родителю в детские игры. Когда солнце наполовину скрылось за горизонтом, Агнесса подняла взгляд на него.