Захар Левин – Проклятие двух семей (страница 4)

– Мы живем в страхе, этот проклятый дом сводит нас с ума! – Выпалил Уильям.

– Если вы несете слово божье, вам нечего бояться, он убережет вас от всех невзгод. – Изрек священник, словно уличая Уильяма в утрате веры.

Уильям вытер лицо рукавом и покинул церковь, даже не поклонившись ее величию.

По всей деревне носились испуганные шепотки. Все как один переживали за участь вдовы и единственного сына Вальтера, но сказать об этом лично никто не решался. «Кажется, они собираются покинуть деревню» или «Николас будет тем, кто закончит этот кошмар раз и навсегда, он сожжет дом» – такие тайком сказанные догадки можно было слышать за каждым углом и в каждом доме на фоне треска дров в печи. Некоторые женщины, преисполненные мучительного страдания, шептались: «Кажется, она была беременна». После этой фразы собеседницы прикрывали рты ладонью и пускали слезу. Наверняка никто ничего не мог знать, вдова не покидала дом, а при виде Николаса все впадали в безмолвный ступор. Никто не смел задать ему какой-либо вопрос. Парень сохранял молчаливую сдержанность подобно свету в окнах его дома.

Хлопоты по заготовке припасов в зиму отвлекли людей от бесконечных пересудов. Усталость пришла на смену нарастающему страху, а толки о ведьмином доме сменились сетованиями на скупость урожая в этом году.

Однажды один из местных жителей столкнулся с повитухой возле забора одного из домов поселения. Она окинула его пустым взглядом и, склонив голову, поторопилась прочь. Мужчина недоуменно посмотрел ей вслед и вошел в калитку.

– Вернон, старина, что случилось? – Спросил он.

– Все в порядке, Гвеннет беременна. – Пока еще сам не до конца осознав это, ответил Вернон.

– Вот это новость! Поздравляю, приятель!

Вернон заметил нарочитость в голосе гостя, вызывающую подозрения относительно целей его визита. За его спиной у окна стояли его жена Гвеннет и дочь Эвелин. Гвеннет была набожная и строгая женщина. Ее поджатые алые губы заключались в сдержанный маленький ротик. Все ее лицо словно осуждало каждого встречного за его безбожие. Русые волосы всегда были аккуратно и строго собраны в пучок, оголяя тем самым широкие скулы со впалыми щеками. От постоянной напряженности ее лицо постепенно покрывалось маленькими морщинками. Кожа была цвета ее характера – холодная с сероватым оттенком. Все эмоции и любое проявление чего-либо человеческого были у нее под запретом. Держалась она сухо и строго, подобно машине, работавшей по короткому алгоритму. Если ей доводилось разговаривать с кем-то, кто, по ее внимательным наблюдениям, гораздо реже нее посещает церковь, то ее речь звучала словно унизительная пощечина – в такой манере она разговаривала со своей старшей дочерью, которая ни разу не переступала порог церкви. Она была беременна уже четвертым ребенком несмотря на то, что после первой брачной ночи со своим супругом Верноном отозвалась о процессе зачатия, как о самом постыдном времяпровождении, какое она могла видеть.

Ее первая дочь Эвелин всем своим существом ставила под сомнение ее родство с Гвеннет. Она не унаследовала такой набожности и бесчувственной строгости, чего нельзя было сказать о красоте. Только мать была приучена скрывать ее за слоями сукна и шерсти, а дочь была внешне так же беспечна, как и ее подростковый нрав. К семнадцати годам ее стройное тело начало обретать формы, а нежелание обмотать этот стыд несколькими юбками и рубашками вызывало у матери суеверный страх. Иной раз, ложась в постель с мужем, она лукаво заявляла об усталости из-за перехода от одного постыдного к другому. От скандалов с дочерью и укоров в одержимости к исполнению супружеского долга. Она считала себя рабыней божьей, ниспосланной на землю для такого рода страданий, чтобы вразумить их обоих, как удалось вразумить двоих младших детей. Они толком не успели понять кто они такие, но уже уяснили, что все грех, кроме мучения на бренной земле, свет на которую проливает служба всевышнему. Та самая повитуха десять лет назад под истошные крики Гвеннет вывела из ее чрева мальчика и девочку. Вернон дал им имена – Черилин и Гильберт. А мать передала детям чувство вины и стыда. К очередной беременности она отнеслась как к божьей воле, связанной с ее миссией в этом телесном воплощении.

Эвелин держала в своих белых ладонях браслет, который она сняла с ноги и спросила:

– Кто этот человек?

Гвеннет, испытав легкий гнев на то, что эта мерзавка смеет задавать вопросы, ответила сквозь зубы:

– Редклифф. Безбожный лентяй. Наверное, опять пришел просить припасы на зиму. Если бы пил поменьше вина, то господь наградил бы его богатым урожаем, ведь земля – это отражение тех, кто о ней заботится.

Мужчины, разговаривая за окном, начали жестикулировать.

– Послушай Редклифф, я все понимаю, такое случается, но у тебя почему-то каждый год одно и то же. Я не могу дать тебе еще припасы, ты за прошлый год со мной не рассчитался.

– Вернон, да пойми же ты наконец, не повезло мне с этой землей, она дает скверный урожай. Мне больше не к кому обратиться, пожалуйста, Вернон!

Вернон отрицательно закачал головой, отводя взгляд в сторону.

– Я не могу, у меня скоро будет ребенок, и я не могу раздавать запасы!

В этот момент в сарае хрюкнула свинья, Редклифф перевел взгляд на нее.

– Знаешь, Вернон, ты ничуть не лучше этого грязного животного, – Вернон начал гневно кивать головой, будто соглашаясь с его словами, но желая побыстрее их выслушать и прекратить этот разговор, – ты еще пожалеешь об этом!

– Непременно, Редклифф, а теперь уходи. – Спокойно ответил он, глядя ему в глаза.

Редклифф покинул двор с таким выражением лица, в котором читалось обещание расправы.

Люди двигались по улицам напряженно, будто накрытые аурой несчастья. Редклифф всегда был озадачен какими-то размышлениями, его не интересовало то, о чем шепчутся жители. Если б хоть кто-то начал с ним разговор о том доме, то он с видом удивленного тупицы спросил бы: «Какая еще ведьма? Какой дом?». Он отхлебнул вино из бурдюка, вечно болтающегося на его поясе, и продолжил шлепать по грязи. Вся его наружность соответствовала пейзажу. Кожа на его лице была похожа на шкурку помидора, засиженного мухами. Неряшливый оборванец с запахом вина и пожелтевшим остатком зубов не вызывал доверия у поселенцев. Один лишь Вернон однажды оказал ему помощь с припасами на зиму. Остальные сторонились его, окидывая взглядом, полным презрения. Длинные жирные космы болтались из-под дырявой шляпы и падали на плечи рубахи непонятного цвета. Самым чистым элементом его внешности был бурдюк на поясе, из которого пил вино еще его прапрадед. Его дом стоял на окраине поселения. Земля, как он характеризовал ее, была действительно не плодородной, но это не касалось винограда. Он устроил целую винокурню в своем сарае и делал чертовски крепкое вино. Снимая пробу с каждой новой партии, он морщился подобно сидящему в первых рядах ценителю инструментальной музыки, страдающему от гиперакузии. Всякий раз после этого он с озлобленным удивлением произносил вслух: «Ну и какого черта у этого доходяги Уильяма дела идут куда лучше, чем у меня?». Скот в этом сарае не приживался. Целый выводок цыплят постепенно вымер от этиловой вони, индюков загрызли собаки с голоду, а бедная корова сама померла голодной смертью. В живых оставалась только лошадь, да и та всем видом давала понять, что уже двумя копытами в могиле.

У Редклиффа было двое младших сыновей. Единственным их отличием друг от друга был час появления на этой земле. Из-за умопомрачительной схожести в поведении и внешности отец называл их башмаками. Его старший сын Эдвин, непонятно как выживший после бесконечной пьяной порки, был молчаливым худощавым юношей. Его овальное лицо с притупленным носом редко выказывало какую-либо эмоцию, будто ему наплевать вообще на все вокруг. Карие глаза избегали встреч с посторонними взглядами и чаще всего смотрели вниз. Светлые волосы касались кончиками аккуратных ушей и выглядели словно горшочек на его голове. Он всем своим существом ненавидел отчий дом и старался как можно чаще бывать подальше от него. Ему не давал покоя безмолвный вопрос о том, как его мать не может наконец-таки разглядеть в своем муже тупого пьяницу, а не величайшего героя и мученика. Ее рост был так же низок, как и интеллект. Немного полноватая низкорослая женщина была похожа на бочку фигурой и цветом волос. Ее лицо и взгляд были как у потерявшейся в лесу девочки, впрочем, как и голос ее был пропитан интонациями испуганного ребенка. Плохой урожай, бесконечно умирающий скот и гниющий дом – все это для нее никак не было связано с пьянством супруга. Всему виной неплодородная земля, как говорил он. Временами Редклифф замечал поразительное сходство его жены с его матерью, что, вполне возможно, послужило поводом вступить в брак. Но стоило ему заметить какое-то различие, как он тут же гневно заявлял ей об этом, а она покорно суетилась, чтобы все исправить. В воспитании детей она не принимала участия за исключением тех моментов, когда приходилось успокаивать избитых отпрысков после очередной порции пьяных розог. Впрочем, такая услуга нередко требовалась и ей самой. Башмаки испуганно обнимали плачущую на полу мать, а старший сын стоял рядом. По мере взросления его взгляд говорил без слов: «Это плата за твой выбор, и мы в этом не виноваты». После чего он покидал дом под вопли отца и бродил по лесу в одиночестве.